Писатель, главный редактор радио «Глаголев FM» Евгений Бабушкин, член жюри премии Bookscriptor, рассказал нам о своей методике работы:


13901477_925424627583757_5016277717399716338_n.jpg


Как я писал «Песню про раскладушку»

Я люблю ушами, всё начинается со звука.  Я услышал на Пресне зимой, как угольно-чёрный мужик рекламирует обувь, танцуя и напевая для тепла:

сезонны

сезонны

сезонны воу-зонны

покупай!

(ага)

покупай!

(ага!)

Я забрал эту песню себе, год она лежала. Знакомая из Мурманска похвасталась, как ей славно и жарко, представьте себе,  в Петербурге. Вот и первая фраза рассказа:

«В июне снова пошёл снег. Надо было валить».

Не было ещё ни героя, ничего, но было чувство холода. А как бежать от холода?  На поезде, наверно. Нужен звук, и из звука возникла неустроенность:

«Позади ничего, ни работы, ничего, а на юге земляк держал обувной, обещал устроить-роить-роить».

«Юг» стал Москвой, потому что журнал «Октябрь» пригласил написать для спецномера что-то про Москву, чтоб потом  перевели на китайский. Окей, это будет рассказ о человеке, приехавшем в Москву рекламировать какую-то хрень. И мир мой, как обычно, будет пуст и жуток, но и безудержно красив.  Я пишу редко, трудно и в поездах, так что добавил ещё поездов.

«Вечерами, обалдев от бесконечности, Марат катался по кольцевой. «Курская» — двери закрываются — «Курская» — двери закрываются — чудо».

Надо было добавить к бескрайнему тесное. Однажды я ехал, дурак, в Петербург из Москвы на маршрутке, и жадный водила продавал места даже на складной стульчик в проходе. Отлично!

«На излёте лета в общагу привели негра. Сунул руку, сказал:

—Тарам.

И — раскладушку в проход».

Раз Марат и Тарам встретились, надо ещё подчеркнуть зеркальность, и к системе поездов добавилась система отражений. И ещё как-то убавить конкретики — «Курская»,  «Москва», фу  — идти в максимальное обобщение… о, пусть будет геометрия, абстракция.

«Марат полюбил, что в городе много стекла и зеркал. Смотришь — а там лицо: круг, и в нём два круга, и в кругах по кругу, и в кругах по кругу».

А дальше мне помог комар, мешающий заснуть, и всё поехало само собой.  Читайте. Лучше вслух.

Песня про раскладушку

В июне снова пошёл снег. Надо было валить.

Жена дала сумку хлеба в дорогу, Марат сел в поезд, положил под голову батон и забыл её лицо. Ехал ночь, и ночь, и ночь, из полярного дня в обычный, и не спал ни минуты: шумело. Позади ничего, ни работы, ничего, а в Москве земляк держал обувной, обещал устроить-роить-роить.

— Москва, — сказал Марат.

— Гыр-гыр-гыр, — сказала Москва, — хыр-хыр-хыр.

Работа была — раздавать бумажки. Новые сапоги, скидки на сапоги. Новые сапоги, скидки.

Вечерами, обалдев от бесконечности, Марат катался по кольцевой. «Курская» — двери закрываются — «Курская» — двери закрываются — чудо.

—Шын-шын-шын, — пела ночь, — фын-фын-фын.

Марату было ничего, тепло. С первых денег взял жёлтые шорты, футболку, сигареты подороже. Новые сапоги, скидки на сапоги. Новые сапоги, скидки.

Спать он так и не научился снова. Соседи мучили Марата. Один храпел, другой пердел, третий плакал: в горах, под самым солнышком, умерла его мать, он плакал и слал деньги теперь уже вникуда, по привычке.

—Э! — сказал Марат однажды ночью.

— Чего?

— Не чегокай.

На излёте лета в общагу привели негра. Сунул руку, сказал:

—Тарам.

И — раскладушку в проход.

Тоже устроился раздавать. Подпрыгивал и пел:

сезонны

сезонны

сезонны воу-зонны

покупай!

(ага)

покупай!

(ага!)

сезонны

сезонны

сезонны-воу-зонны

ликвидат

ликвидат

ликви-дидли-дидли-дат


Осень прошла, как осень. Первому снегу Марат усмехнулся, как родному, а Тарам замерзал и пел всё громче:

расса

пара-дири-дари

дажа

распродажа

рассы-пара-дажа

сапо

тапо

сапотапоги

воу-сапотапоги

Ночи были всё знакомей, ледяней, но Марат не спал. Один храпел, другой пердел, третий больше не плакал, но принялся, сука, шуршать. И Тарам поддакивал:

рассы-калы-раскладушка

расссы-йоу-ка-ладушка

йоу рас

йоу ка

йоу тири-пири-дири-мири-ка

 

Он тоже разучился спать.

Марат полюбил, что в городе много стекла и зеркал. Смотришь — а там лицо: круг, и в нём два круга, и в кругах по кругу, и в кругах по кругу.

В общаге тоже было зеркало и Марат видел себя детально: голова как валун, глаза как бесцветный полярный лишайник, который за тысячу лет вырастает на сантиметр. 

Вечерами варили пельмени, смотрели ящик на общей кухне. Показывали опять какой-то ад с разорванными ртами, Тарам рассмеялся и ткнул в экран: 

—Дом! 

У него было немыслимое лицо.

Под Новый год обувной разорился. Хлопнули по плечу, выдали последнюю зарплату: кроссовки, коробку подмёток, клей и четыре шила.

А в общем в магазинах было людно.

сезонны

сезонны

сезонны воу-зонны

покупай!

(ага)

покупай!

(ага!)

 

Марат подумал, что купить, и купил батон, а на батон икру: красиво. Город разъехался, Марат остался. На звонки не отвечал, и из дома звонить перестали.

Вышел в центр посмотреть салют. Но было перекрыто, перепутано, никто не знал ни пути, ни обхода, и как-то мимо всех Марат пришёл в безымянный тупик под звёздами.

—Ты-ты-ты, — шептала ночь, — чи-чи-чи.

Однажды богатая тёлка взяла из жалости все его бумажки — на пальце камешки блеснули — и в ухе камешки — и стало ясно, что можно — и стало — и стало ясно — и вот такие были звёзды.

Вот такие:

***

Вернулся в общагу. Лёг. Тарам тоже уже лежал во тьме и бормотал, как прежде:
 

йоу рас

йоу ка

йоу тири-пири-дири-мири-ка


Взял сапожное шило, воткнул ему в горло, заснул.

Спал крепко.

Проснулся рано.

Вышел в Москву. 

Она молчала.