Рассказ Ивана Бондаренко «От дружбы отказываюсь…» – это документальная зарисовка из советского детства автора. Личная история, положенная в основу произведения, не ранит читателя, она пересказана как констатация факта, нежели рефлексия человека, совершившего роковую ошибку. Если перечитать рассказ, то можно сказать, что главной целью писателя являлось зафиксировать историю, констатировать факт предательства, но вот финальный абзац, пропитанный дидактикой, уверяет нас в обратном – автор хотел, чтобы читатель задумался, осмыслил свои поступки и действия. Но, увы, в подобном формате сложно говорить о степени воздействия на кого-либо – если бы автор заострил сцену на линейке, то в этом могла быть квинтэссенция боли, которую он заявляет в замыкающем текст абзаце. Справедливости ради, стоит сказать, что удаление этого фрагмента авторской прямой речи пошло бы тексту на пользу, избавляя его от схожести со школьным сочинением.

                                   

«От дружбы отказываюсь…»

            Было послевоенное голодное время. Нужда и голод заставили родителей сдать меня в 7 лет в интернат. Он находился в районном центре в пятнадцати километрах от нашей деревни. Жизнь в интернате показалась мне райской. Кормили там даже не три, а четыре раза в день. В комнате на четырех человек у меня была персональная койка с белоснежным бельём. Везде тепло и чисто, как в сказке.

         Учился я хорошо, никаких проблем с учебой не было. Классным руководителем была учительница русского языка и литературы фронтовичка Зинаида Прокопьевна. Она для нас была, что мать родная, любила нас и защищала от всех напастей, ходила с нами в походы, на экскурсии разные. Мы все её любили и уважали.

         Благодаря учителю физкультуры, спорт у нас был на высоте. Мы играли в футбол, волейбол, баскетбол, ручной мяч, настольный теннис, занимались легкой атлетикой. Всё свободное время проводили на спортивных площадках. Я по многим видам спорта добился неплохих результатов, профессионалом не стал, но на любительском уровне уверенно себя чувствовал на любых спортивных площадках.

            В классе, и школе в целом, авторитет ученика зависел от успехов в учебе и спорте. Мне было грех жаловаться – я был хоть и не самым первым, но входил в группу лидеров, принимал участие в соревнованиях на первенстве района и города. Так мы жили, учились, дружили, ссорились, занимались спортом, участвовали в соревнованиях школы, района, города. В восьмом классе, в моей маленькой еще жизни, я совершил первый в жизни проступок (и это еще слабо сказано), который я не могу забыть и простить себе. 

              Я дружил с девочкой из параллельного класса Аней Ермак. Дружба, собственно, началась из игры в ручеек, Была в наше время такая игра. Сейчас так не играют, думаю. Если бы кто предложил в нынешней школе в эту игру поиграть, его подняли бы на смех. Во время игры я выбрал Аню, собственно, с этого все и началось. «Жених и невеста…», ну и далее по тексту. Детская молва, ну, как бы обязала нас дружить. Дружба была настолько чистой и непорочной, что мы даже за руку стеснялись взять друг друга, не говоря уж о том, чтобы приобнять друг друга, или, страшно подумать, поцеловаться. Дружба – это полчаса прогулки возле общежития перед отбоем. Вот, собственно, и вся дружба.     

            Аня была красивой девочкой, в школе и классе была лидер и личность, отлично училась, занималась активно спортом, часто выступала за школу. Помню одно из её достижений в спорте, в городской спартакиаде. Она стала победителем в пионерском четырёхборье по лёгкой атлетике. Напомню, восьмой класс, весна, конец учебного года, нас готовили к приему в комсомол, всё было прекрасно, ничего не предвещало беды. В классе, где училась Аня, у меня, оказывается, был соперник – Коля Гумов. Он был, как тогда говорили, из обеспеченной семьи, его отец работал начальником снабжения на угольной шахте. Каким образом Коля попал в интернат, куда комиссия отбирала детей только из самых бедных семей – я не знаю. В классе он любил прихвастнуть то красивым перочинным ножиком с множеством лезвий, то фонариком, который работал не от батарейки, а от специального рычага на пружине. Сжимаешь его, как резиновый мяч, и фонарик дает луч света. Ни у кого такого не было. Но главной его гордостью были ручные часы. Тогда часы ещё не у всех учителей были. Так вот, этот Коля был к Ане неравнодушен, но поскольку она дружила со мной, а на него не обращала внимания, то он стал делать ей разные мелкие пакости. И Аня мне об этом рассказала.

              В возрасте пятнадцать лет, по крайней мере, в наше время, мальчишки очень категоричны. Да и девчонки, пожалуй, тоже, не приемлют в своих умозаключениях полутонов и других цветов во взаимоотношениях: всё или белое или чёрное. Это мы с возрастом ищем компромисс со своей «совестью», пытаясь оправдать свои неблаговидные поступки. И, конечно, самым веским аргументом в разрешении наших мальчишеских противоречий была драка. Одним словом, я решил наказать обидчика Ани. Мы подрались. В результате этой драки у Коли под глазом образовался синяк.

          Всё могло бы на этом и закончится – обидчик наказан, я не испытывал за собой никакой вины, я вступился за честь девушки, так мне казалось. Но все обернулось по-другому. Каким-то образом о драке стало известно директору школы Василию Николаевичу, более того не только сам факт драки, но и повод и причина. Не знаю, кто донёс, надеюсь не Коля, но что случилось, то случилось. Директор школы вызвал меня к себе в кабинет и тоном не терпящем возражений, сказал: «Значит так… Вот какое моё решение – или ты отказываешься от этой дружбы с Аней, дружбы, порочащей имя советского ученика, или я тебя исключаю из школы. Я не допущу, чтобы во вверенной мне школе учащиеся выясняли отношения подобным образом». 

           Понятное дело, спору нет, способ действительно не совсем цивилизованный. Но, к счастью или к сожалению, других способов не знали, а скорее они были неприемлемы, при нашем юношеском максимализме. Самое страшное и унизительное в процедуре отречения было то, что я должен был отказаться от дружбы на общешкольной линейке. То есть перед всеми учениками, учителями, таково было условие директора школы. Я, естественно, выбрал второй вариант – исключение из школы. 

            Директор распорядился к занятиям меня не допускать до решения педсовета и отправил за родителями. Интернат я покинул, к родителям с такой новостью я тоже, как вы понимаете, не спешил. Сейчас уж и не припомню, где я три дня болтался, пока не дошло сообщение родителям о том, что их вызывают в школу, и что стоит вопрос о моём исключении с интерната. Меня разыскали, и мы с матерью пришли в школу к директору. 

              Справедливости ради, надо сказать, в наше время школа была всегда права. И это было правильно, даже при том, что иногда перегибала палку воспитательного процесса. Это сейчас школа во всем виновата. Виновата, что «детки» пьют и курят, сквернословят, принимают наркотики, ведут себя безнравственно – во всем школа, бедная, виновата. Общество с его потребительской моралью, родители, не несущие ответственности за своих чад, здесь как бы ни при чём. Все грехи вешаем на школу: нам так удобнее, комфортнее. Действительно, не на себя же вину брать за пробелы в воспитании. По-другому и быть не может, ведь мы живем в «демократической» стране.

              Мать, не вдаваясь в подробности и суть моего проступка, на коленях просила, умоляла директора школы не исключать меня из интерната, и что она во всем согласна с руководителем. Может, в душе и не согласна, но забирать меня домой из этого «рая», к голоду и холоду, мать, наверняка, не хотела. Поэтому со всеми обвинениями в мой адрес была согласна, только бы не исключили из интерната.

           Не знаю, как другие учителя, но Зинаида Прокофьевна вступилась за меня, и просила не только оставить в школе, но и не подвергать унизительной процедуре отречения от дружбы. У директора был непререкаемый авторитет, построенный, скорей всего, на страхе, и вступить с ним в спор нужно было иметь мужество. У Зинаиды Прокофьевны оно было.     

            И Василий Николаевич снизошел, и процедуру отречения разрешил провести не на общешкольной линейке, а перед двумя классами – классом Ани и моим. И, конечно, ни просьба матери, больной астмой, ни послабление в процедуре отречения не оправдывают меня в том, что я согласился перед двумя классами отказаться от дружбы с Аней. Закончилась общешкольная линейка, всех отпустили, а наши два класса попросили остаться. Меня директор вызвал из строя, вкратце изложил «порочность» нашей дружбы. И я перед лицом своих друзей, одноклассников, учителей, и главное, Аней сказал: «Я отрекаюсь от дружбы с Аней, дружбы порочащей имя советского ученика».  

        Но Василию Николаевичу этого было мало, видимо, полного удовлетворения от воспитательного процесса он ещё не получил. И он пригласил выйти перед строем Аню и спросил её, что может сказать она по этому поводу. Девочка перед строем потеряла сознание от стыда унижения и предательства. На этом, можно сказать, и закончилась воспитательная работа. Какой это был ужас. Если до этого случая я чувствовал себя личностью и, как я говорил, был в группе лидеров, то отныне я всё потерял.  Уважение среди друзей потерял, хотя они мне сочувствовали.   

           Наверняка многие примеряли на себя эту ситуацию и говорили себе: «Я бы так не поступил». В комсомол меня не приняли, в свидетельстве об окончании восьми классов при всех хороших и отличных оценках,   поведение поставили «четыре», что в те времена было равноценно волчьему билету. Аню после той линейки я больше не видел. Говорили, что родственники забрали ее из интерната. Я сам втоптал себя в грязь, стыдно было смотреть людям в глаза. Много лет прошло с тех пор, а след, даже не след, рубец в душе остался и не проходит.

          Говорят, время лечит. Меня не вылечило, видимо диагноз оказался неизлечимым. Эта невыдуманная, трагическая, детская история, во многом, как мне кажется, определила моё дальнейшее отношение к жизни, к справедливости, к взаимопониманию, к гуманному отношению друг к другу, к добру и милосердию. Мир рухнул, и разрушил этот мир, к сожалению,   я. Не устаю повторять, что в жизни каждый в ответе за свои действия, и ни какие обстоятельства, люди, ситуации не оправдывают тебя и твои неблаговидные поступки.