Рассказ «Ада» Евгения Баранова относится к литературе янг-эдалт, в которой главная героиня – подросток. Жанр этот сейчас востребован, важен, однако странное дело – в очередной раз приходится разбирать текст с названием, которое ранее встречалось в мировой художественной литературе. Так навеки для любого книжного любителя «Ада» будет прочно ассоциироваться с набоковским романом – я бы предложила вынести в название «Ада, 13 лет», это могло бы переломить ситуацию и персонифицировать работу.

В целом, текст Евгения Баранова представляет из себя сконструрированное из нескольких частей сочинение – от лица Ады, тринадцатилетней девочки. Надо отметить, что голосу героини хочется верить – все повествование выстроено так, что нельзя упрекнуть автора в игру в персонажа, лексика, слова не свойственны взрослому человеку, каким является рассказчик.

Пространственно-временная организация текста будто смонтирована – в какие-то моменты кажется, будто перед нами короткометражка, литературный её сценарий. Особенно подкрепляют такие мысли маркировка по времени действия: «Ночь», «День», «Утро». Что касается части «Сна» – это должен быть серьезно обоснованный эпизод, ибо прием встраивания в художественное произведение сна или иллюзии архаизирует текст.

Кроме того, в стройном повествовании внезапно, ближе ко второй половине рассказа, встречается искусственная игра с красивостями, та самая, что считается дурновкусием или колористической избыточностью»: «…желто-зелёный коридор вёл через синюю дверь в зелено-желтый школьный парк, и я вприпрыжку неслась туда». Такого в художественном тексте допускать нельзя.

В целом, я бы порекомендовала автору обратить внимание именно на проработку мелких деталей и более четкого подбора эпитетов, так как с внутренней композицией и архитектоникой рассказа  видимых проблем нет.


АДА

Ада, 13 лет. Домашнее сочинение «История о себе».

В общем, зовут меня Ада. Меня так назвал папа, он говорил, что моё имя переводится как украшение. Только вот что я могу украсить? Даже маман считает, что я только под ногами путаюсь и ничего полезного не делаю. И все почему-то постоянно переспрашивают меня, мол, как тебя девочка зовут? 

– Ада. 
– Аня? 
– Да нет же, Ада! 
– Как так – Ада? 
– Вот именно так. Ада – это как ад, только с «а» на конце. 
– Ад? 
– Ну да, это куда попадают грешники, когда умирают. Только у меня не простой Ад, а с «а» на конце. 
– Хм, ясно. Родители у тебя, видать, были теми ещё оригиналами. 
– Да уж. 

Это примерная реакция на моё имя. Наверное, папа хотел, чтобы я больше походила на какую-нибудь умную женщину, делающую всё полезное и правильное и украшала бы мир собою. Но мне это кажется жуткой скукотищей.

Да и Эдик наш говорит, что до женщины мне ещё расти и расти, и с умом у меня проблемы. Да я это и сама знаю, не умею пользоваться этим умом. Вообще Эдик и сам-то дурак дураком, чего уж там. Он наш классный руководитель и сегодня задал написать про себя историю. Но какую историю я могу написать про себя? Я Ада. Точка. Никаких историй со мной не происходит. Точка. Просто живу. Точка. Жуть, как неинтересно!

Но вот с миром вокруг меня определённо что-то не так, вот у него историй выше крыши, с ним постоянно что-то происходит. Поэтому и писать я буду именно про него.
В общем, я точно знаю, что мир добрый и солнечный, потому что своими глазами это видела лет до четырёх. Тогда было очевидно, что папа с мамой рядом, а радость и тепло – вечны. А потом папа уехал и мир стал понемногу сходить с ума и начал становиться каким-то дурацким. Иногда выхожу на улицу и во всём вижу следы этой дурацкости. Люди бросают мусор на землю, убивают друг друга, потому что кому-то от этого лучше. Вот когда летом видишь много-много цветущих одуванчиков, и летают птицы, то сразу понимаешь: это – настоящий мир. А бетонное уродство, войны и ненависть по телевизору – это всё от злых людей, и оно пройдёт. Иногда целый день брожу по городу, чтобы встретить хоть одного счастливого человека или хотя бы красивое здание или клумбу с цветами. А бывает так, что за весь день не встретишь ничего хорошего, и тогда становится плохо, и пропадает вера в себя и мир вокруг.

ДЕНЬ

Шёл 15-ый школьный день, в мешках под глазами уже можно было прятать секреты, а мозг кипел, растекаясь во все углы класса. Понедельник только начался, а эта школьная неделя уже наперед сидела в печенках. Паста в ручке на исходе, а терпение – в ожидании перемены, на которой, хотя бы на пару минут, можно отвлечься от писанины. Вот-вот негодование вырвется наружу и расплескается возмущенными возгласами по школьным коридорам. Но мы стоически терпим, потому что мы терпилы и должны терпеть. А почему терпеть нам толком и не объяснили – просто сидеть и не задавать лишних вопросов, хоть ты тресни.
Эдик ходил взад-вперед по классу и рассказывал что-то про князя Игоря. Вообще-то, он мне нравился, шутник тот ещё. А как-то летом ходил со мной купаться на море и учил плавать: взяв меня за руки он доплывал со мной до глубокого места, а там отпускал. Когда я не в состоянии была больше барахтаться, а перед глазами пролетала вся жизнь, он хватал меня и со смехом вытягивал наверх, к солнцу. Потом, по дороге до дома, я, конечно же, дулась за его такие шутки, но мне было жутко приятно, что он идёт рядом...

…Записываем: «Князь Игорь, фактически родоначальник династии Рюриков…»

Я тяжело вдохнула, но рука вконец онемела, да и писать под диктовку как-то надоело. От скуки я порой писала стишки, вот этим я и решила заняться. Если честно, то я считаю себя великой поэтессой, но пока что я это скрываю. Миру рано знать о моём таланте – ни к чему мне внимание прессы, мужчин в пиджаках и прочих кретинов. Я взяла ручку и записала:

Если бы я была рыбкой
Я бы была плохой рыбкой
Плавала бы, где ни попадя,
И постоянно бы тонула

Я подумала, что бы ещё добавить, но больше не думалось: мыслей в голове не было, абсолютная пустота, хоть шаром покати. Я пялилась на буквы, пока глаза не защипали, затем представила себя маленькой рыбешкой, плывущей между парт, огибая стулья, прячась то за пеналом, то за ботинком, то ещё где. Это так чудесно: представлять себя затерявшейся где-нибудь в уголке оконной рамы или за стаканом учителя, втихаря наблюдая за всем вокруг, в этом необъятном водном пространстве. А если, вдруг, что случится – меня непременно вытащат обратно к солнцу.
Прозвенел звонок, и я, вздрогнув, схватила свои тетради и быстрым движением сунула в рюкзак. На меня после звонка всегда наваливается какой-то мандраж, натренированный годами. В каком бы сонном состоянии я ни была, после звонка хочется бежать без разбора, куда ни попадя.
Я выскочила из класса, в голове звучало советское диско, вышедшее лет за 20 до моего рождения, а ноги сами выплясывали ему в такт:

Ты живёшь во сне
Пам парам пампам
А глаза пусты
Пам парам пампам

Как свееет в окне

Желто-зелёный коридор вёл через синюю дверь в зелено-желтый школьный парк, и я вприпрыжку неслась туда. Когда я выбежала на улицу, меня встретил свежий ветер, листья, пожелтевшие, но не утратившие ещё своей летней легкости неслись вдоль меня.
Я – бегунья, и должна прийти к финишу первой, и получить свою награду. Добежав до дорожки, я вскочила на одну из шин, наполовину вкопанную в землю, из которых было сделано что-то типа заборчика. Раскланиваясь в стороны, я с улыбкой стала представлять, как мне дают награду. От этого я так перенервничала, что чуть не расплакалась.
– Эй, Ада, ты там чего вытворяешь?
Это была директриса Любовь Андреевна.
Я немного замялась:
– Прыгнула, вот, на шину.
Любовь Андреевна продолжала пристально на меня смотреть.
– А потом спрыгнула, – поёжившись, продолжила я.
Постояв так в растерянности пару секунд, я натянула на голову шапку и постаралась быстрей убежать с расстрельного места.
– Ада, постой немного. Ты ведь домой идёшь?
– Иду.
– Пошли вместе.
– Ладно.
Мы шли по дороге домой и молчали. Я изучала заострённые края забора, вдоль которого мы шли, директриса смотрела под ноги.
– Как родители?
– Да хорошо.

– Отец не вернулся?
– Нет.
Разговор наш больше не начинался. Так молча мы и дошли до моего домика.
– Ну, ладно, Ада, до завтра. Не опаздывай в школу.
– До завтра.

Я отворила калитку, машины во дворе нету: значит, маман куда-то умотала. Я прошла к стеклянной двери и, сделав два оборота ключом, открыла её. Включив музыку, я, танцуя, стала прыгать на диване.

НОЧЬ

Если на 10 кг веса – одна таблетка активированного угля, то сколько тоски полагается на одного человека весом 33 кг?
Я перевалилась на другой бок и стала пялиться в окно, отгоняя глупые мысли. По ночам на меня иногда наваливалась тоска. Притом такая тоска, что никакими углями тут не помочь. Я осторожно вышла из комнаты и направилась к выходу.
На кухне играло советское диско, я слышала звон стаканов и мамин громкий смех. Я в спешке надела куртку и быстренько пробежала через двор по направлению к пристани.
Ветер был свежий и какой-то покалывающе-приятный, я посмотрела на небо, там, как всегда, горела самая яркая звезда. Когда папа пропал, я назвала её его именем – Александр. Папа был военным, однажды он сел на корабль и уплыл на войну и вот уже 9 лет не возвращается.
Почти каждый день я прихожу на пристань и жду. Сначала я ходила с мамой, теперь одна.
Я села на край пристани так, чтоб ноги слегка касались воды, повернулась к звезде и стала рассказывать:
– Сегодня прошёл очередной бессмысленный день. Просыпаюсь утром, чувствую себя паршиво, пятнадцать минут иду в школу, провожу там семь дурацких часов, иду обратно.
Мама спрашивает: «Что нового в школе?»
Всё, как обычно. Скучно.
Такая жизнь...
Что это за жизнь-то? Когда я вырасту, это тоже будет повторяться, что ли?
Я немного помолчала, разглядывая свои ботинки.
Я не шпрота в консервной банке. По крайней мере не хочу ею стать. Она же тоже когда-то плавала в водах и наверняка жила на всю катушку, а потом попалась на крючок и оказалась на чьём-то бутерброде.
Я порой представляю, как ты, папа, перевязываешь раненых, помогаешь там всем. Только я очень хочу, чтобы ты мне помогал. Здесь. Рядом.
Я уткнулась глазами в воду, закусив губу. Мне стало казаться что эти синие блики и теплая вода укатывают меня, и я наконец становлюсь защищенной от всего самого плохого в этом мире. Я просидела на пристани около часа. 
– До завтра!
Звезда как будто бы мне подмигнула, а я ей.
Я пошла домой, на кухне было тихо, видимо, веселье закончилось. Я залезла в кровать и стала думать, точнее, наблюдать за тем, о чем думается в моей голове.
Иногда у меня такое бывает: ложусь и просто наблюдаю, что там в голове, пока не засыпаю.

СОН

«На раскидистых ветвях яблони висит домик, покачиваясь на ветру. Вот, сильный порыв ветра, и домик падает мне в руку. Танки катаются туда-сюда, преграждая мне путь, но я огибаю их, и с домиком в руке несусь на разноцветном катере, и встречаю отца. Он идет ко мне по воде, в руках у него сачок для ловли окуньков, и он хитро мне подмигивает. Я останавливаю катер и бегу к нему, тоже по воде, до тех пор, пока мои ноги не начинают погружаться в воду. Я начинаю бултыхаться и в этот момент просыпаюсь вся обвитая одеялом и в луже.»
Да, я описалась, у меня это иногда случается. Не знаю уж, почему.


УТРО

Часы показывали 7:11. Я с трудом поднялась и переоделась. Хотелось ещё поваляться, и я разлеглась прямо на ковре. Через окно было видно небо. Оно было какое-то необычное и казалось пасмурным: кое-где было черное, местами сизое, местами бледно-голубое, а от красного восходящего солнца проявлялись розовые полосы.
В 7:15 прозвенел будильник, я всё-таки нехотя поднялась и пошаркала на кухню. Проходя мимо коридора, я заметила мужские бежевые ботинки, зачем-то прикрытые пакетом. Маман смотрела телевизор на кухне, неспешно накладывая мне кашу в тарелку.
– Какое небо сегодня странное.
– Это точно. Наверное, будет апокалипсис, – вяло проговорила я.
– Апокалипсис? Это ещё что такое?
– Это когда все умрут.
– Аа... – протянула маман, посматривая в окно. За окном росла яблоня, посаженная лет сто назад. В детстве папа вешал на самую большую ветку качели и качал меня. Сейчас яблоня ссохлась и уже несколько лет как не цвела.
– Ты снова ходила ночью на пристань?
– Ходила, – тихо сказала я.
Маман тяжело вздохнула.
По телевизору показывали очередные боевые действия.