Произведение Михаила Зуева непросто для восприятия – автор берет далекую от нас тему колонизации Африки и погружает читателя в экзотический мир, в котором герои существуют по своим законам. Действие происходит в конце прошлого столетия, предположительно перед Второй конголезской (Великой африканской) войной.

Первое, на что обращаешь внимание, открыв текст – это эпиграф. Сейчас в литературных кругах широко распространено убеждение, что эпиграф в начале XXI века становится архаизмом и его употребление маркирует автора, как человека, выросшего на классических произведениях нескольких предыдущих столетий. И вроде бы это неплохо (современная литература впитывает в себя весь мировой опыт), если не брать во внимание, что сама фраза, вынесенная в эпиграф, является пословицей, которую попросту использовал Достоевский (а до него Гоголь в «Мертвых душах») – то есть нельзя указывать авторство. 

Надо отдать должное Михаилу Зуеву – он поднимает непростые темы: глобализация, потеря национальной идентичности, раскол внутри общины и сохранение традиций. Чувствуется этнографический интерес – предполагаю, что автор изучил немало документального материала. Кроме того, рассказ «Черный рассвет» максимально кинематографичен: по нему можно снимать фильм, превратив в сценарий короткометражной картины. Однако есть моменты, когда ассоциативное киномышление идет автору во вред – так, к примеру, без каких-либо предпосылок один из персонажей (негритянка) внезапно цитирует советский фильм «Член правительства» 1939 года: «Я, мужем битая, свекром пуганая, тоже вот что сказать хочу…» Также в тексте внезапно возникают аллюзии на чеховскую «Чайку»: «Эх, отчего я не птица? Так и полетел бы, раскинув руки…» За такими нюансами надо следить – либо превращать их в сознательный прием и переписать рассказ в сатирическо-ироничном стиле Тэрри Пратчетта (к примеру), потенциал тут есть: «Неожиданно на зубах что-то звякнуло и он достал изо рта серебряное кольцо с надписью по-английски: «Спаси и сохрани». «Обязательно сохраню», – решил он и тут же заботливо прицепил его к ожерелью из кабаньих клыков» (чем не черный юмор? Заставьте его работать на вас.)

Как и многим начинающим авторам, рекомендую подумать и поработать над диалогами. Желательно помнить: ваши персонажи живые люди и говорить они должны не искусственным (дидактичным) потоком текста, а естественно: «И коварные колонизаторы, запретив в свое время каннибализм, фактически подорвали наше общество. Раньше все было просто: съел чужака – это хорошо, ты – герой. Тебя чужак съел – это плохо, значит, где-то недоработал, слабину дал, туда тебе и дорога. Африка ошибок не прощает. С прекращением людоедства младшие перестали бояться и уважать старших, дети – родителей, жены – мужей. Начались анархия и беспредел, расцвели разные социальные пороки. Дети, хронически страдающие в тропиках от дефицита белка в пище, стали болеть квашиоркаром» – предлагаю писателю либо перевести подобные размышления в авторское повествование, либо отказаться от них, либо изменить: разговорная речь подобным образом выглядеть не может. Совет: проговаривайте вслух речь ваших персонажей, это поможет вам понять, хватит ли дыхания герою произнести отведенный ему текст.

Избыточная информация тоже порой вредит тексту: «Нахуша подошел, пощупал складку у него на животе и с сомнением покачал головой. Адвентист, к сожалению, уважал Поля Брэгга и постоянно боролся с лишним, по его мнению, весом» – вряд ли читатели знают американского деятеля альтернативной медицины и его программные лозунги «За здоровый образ жизни». И, конечно, в условиях политкорректности, никак нельзя допустить, чтобы в тексте об африканских племенах фигурировало слово «негр» и все от него производные. 

И напоследок еще один редакторский совет авторам: хочется, чтобы в художественной речи (даже если это прямая речь героя) было грамотное употребление слов – штаны НАдел, а не Одел (для проверки: «одеть» кого-то, а «надеть» что-то). Если сомневаетесь в грамотности, всегда можно обратиться к профессионалам или перепроверить по «Грамоте.ру». От этого ваш текст только выиграет. Но в целом, есть над чем работать – фактура хорошая, идея самобытная.

А вот и сам рассказ:


ЧЕРНЫЙ РАССВЕТ


Полюбите нас черненькими,

а беленькими-то всякий полюбит

(Ф.М. Достоевский)

Христофор Мутомбо, одетый по-праздничному, в белую ру​башку, галстук, брюки и ботинки, курил за околицей родной деревни. Только что он посватался к Аедие – дочери кузнеца и пообедал с ее семьей. Приняли его подарки благосклонно, однако за столом чувствовалась какая-то неяс​ная напряженность. Потенциальный тесть все расспрашивал о работе да вспоминал свои боевые подвиги. Самого Христофора опухшим от голода ребенком родители отдали в христианскую миссию. Адвентисты откормили его, выучили грамоте, и с тех пор он так и жил у них, работая по хозяйству, а когда исполнилось двадцать лет, решил жениться.

Молодой человек замечтался, вспоминая высокую гибкую фигурку Аедие, ее заливистый смех, как вдруг кусты рядом раздвинулись и поя​вился мужчина неопределенного возраста в леопардовой шкуре, с хлыстом из бычьего хвоста в руке и кобурой на поясе. Мутомбо узнал Нахушу – колдуна племени, которого давненько не видел.

- Привет, - сказал колдун, - огоньку не найдется? – и достал из-за уха самокрутку.

Христофор дал прикурить. Выпустив изо рта облако вонючего дыма, Нахуша продолжал снисходительным тоном:

- Ну что, не надоело еще белые задницы лизать?

- Кому это я лижу? – вспыхнул юноша.

- Да все тем же, адвентистам – неоколониалистам. Они нас, потомст​венных воинов и скотоводов, земледелию учат, оскорбляют нашу честь и достоинство, а ты им полы моешь. Это они должны на нас работать. Мы же здесь хозяева, коренные, а они – приезжие, – и он критически оглядел парня.

- Да еще вырядился, как пугало, штаны одел. Нет, мы такими не были. Не зря кузнец не хочет за тебя дочь отдавать. Раньше-то, пока юноша человека не убьет и не съест, ему жениться нельзя было. Инициа​ции, значит, не прошел.

- Что же, мне ему голову американца принести, что ли?

- А и принеси. Увидишь, как он тебя зауважает. Тесть любит честь.

- Нахуша, двадцатый век уже кончается, люди в космос летают, те​левизор смотрят. Пора бы перестать людей жрать.

- Нет, Христофор, тут ты не прав! Тебя, я смотрю, насквозь пропи​тала лицемерная иудео-христианская мораль: «Не убий, не укради, молись и постись». Она только разлагает нашу честную африканскую душу. Осно​ванное на ней общество потребления за двести лет превратило цветущую планету в пустыню. Капитализм загнивает, отравляя моря и реки, хищни​чески вырубая тропические леса – легкие планеты, превращая черноземы в бесплодные пески. Ты вспомни – прежде у нас в степь выйдешь – слонов, носорогов не счесть, страусы чуть на голову не лезли. А сейчас весь день ходишь – хорошо, если тощего козленка подстрелишь.

Христиане истребляют в войнах миллионы человек, совершенно зря, просто закапывая убитых. Мы же, существуя в гармонии с природой, ни​когда не убиваем народу больше, чем можем съесть. Так-то!

- Не знаю, может, мы сами виноваты. В этой стране никогда народ хорошо не жил и жить видать не будет.

- Ты так не говори! Это тебе белые напели. Во всем хуту виноваты, которых Запад после Иди Амина у власти поставил. Подлые земледельцы хуту всегда были рабами у нас – гордых рыцарей саванны. А тут вдруг ми​нистрами стали. Нет, кто был ничем, тот дерьмом и останется. Их надо свергнуть, а белых неоколониалистов истребить и создать Великую Уганду – от океана до океана. Без выхода к морю у страны не будет достойного будущего.

- Так ведь до моря полтысячи километров. Как мы с бычьим хвостом к нему выйдем?

- Ну, океан – это перспектива, а сейчас надо в первую очередь воз​рождать наши традиции, обряды и веру, нашу древнюю самобытную куль​туру, порушенные властями. И каннибализм – не пережиток доисториче​ских времен, как может показаться, а одна из незыблемых нравственных основ нашего народа, пронесенная через века борьбы и страданий. Это ду​ховная скрепа племенного союза тутси, на нем зижделась вся наша обще​ственная структура. Недаром в народе говорится: «Не стоит саванна безо льва, не стоит деревня тутси без людоеда».

И коварные колонизаторы, запретив в свое время каннибализм, фак​тически подорвали наше общество. Раньше все было просто: съел чужака - это хорошо, ты – герой. Тебя чужак съел – это плохо, значит, где-то недо​работал, слабину дал, туда тебе и дорога. Африка ошибок не прощает. С прекращением людоедства младшие перестали бояться и уважать старших, дети – родителей, жены – мужей. Начались анархия и беспредел, расцвели разные социальные пороки. Дети, хронически страдающие в тропиках от дефицита белка в пище, стали болеть квашиоркаром.

Таким образом, путь к возрождению страны лежит через восстанов​ление освященного веками института каннибализма. Нам надо защитить наш угандийский образ жизни, реализовать мечту тутси. А конкретно, надо ликвидировать позорное пятно проклятого прошлого – христианскую мис​сии, а белых – съесть. Если ты нам поможешь, выключишь там вечером сигнализацию и скажешь, где оружие лежит, то тебя не тронут. Кстати, убивать белых безопаснее – их души сразу на небо летят и нам здесь мстить не будут. Коэна тебе отдадим, пройдешь инициацию и можешь же​ниться сколько душе угодно.

Юноша надолго задумался. Он, конечно, любил родную деревню и свой народ. С другой стороны, руководитель миссии бвана Джеффри Коэн, да и остальные американцы лично его не притесняли, даже платили целых 7 долларов в неделю за работу и позволяли ночевать в прачечной. Но у са​мих-то белых денег было не в пример больше, и если до них добраться, то можно будет смело жениться, открыть лавку и больше никогда не рабо​тать. Судя по настрою колдуна, миссии все равно конец. Вопрос в том, как скоро и что станется при этом с ним.

«Ничего личного, это просто бизнес», - вспомнил он любимое при​словье Коэна. «Что ж, будем делать, как учили», – решил Христофор и вскоре пришел на условленную встречу, заранее обесточив миссию. Он рассказал колдуну все, что знал. Нахуша похвалил его за сметливость и, достав узелок с какими-то вещами, велел переодеться.

Христофор снял рубашку, брюки, сандалии и ощутил огромное облегчение. Казалось, все поры его молодого черного тела раскрылись на​встречу степному ветру, густо насыщенному пряными ароматами. Колдун раскрасил ему лицо, надел на плечи козлиную шкуру, на бедра – юбку из листьев и повесил на пояс длинный широкий нож. Скоро Мутомбо смот​релся настоящим воином, тонкий налет цивилизации легко стерся с него, как плесень с камня.

По узкой тропинке в зарослях Нахуша привел его к повстанцам, выглядевшим, как он – по-боевому. В них легко узнавались деревенские жи​тели, собравшиеся после трудового дня.

Напали в полночь, когда яркая луна уже светила высоко в черном небе. Всех, кого застали на территории миссии, повязали, а ценные вещи, оружие и металлические предметы растащили по домам. Денег нашли не​много, в основном – пластиковые карточки. Их тут же нанизал на шнурок и повесил на шею колдун. Кучи бумаг с шифрованными отчетами из раз​вороченного сейфа припрятали на растопку. Чернокожих работников, ук​лонявшихся от сотрудничества, забили в колодки, приготовив к продаже. Женщин изнасиловали. Всех белых, за исключением Коэна, долго пытали и в конце концов зарезали, уложив головой на восток. Из обломков зданий сложили живописный костер и вся деревня собралась вокруг. Коэна свя​зали и подвесили на баобабе вверх ногами.

«Я требую вызова посла Соединенных Штатов Америки!» - повто​рял он монотонно серьезным тоном, не допускающим возражений, посвер​кивая чудом сохранившимися круглыми очками в тонкой золоченой оп​раве, придававшими его сухощавому, гладко выбритому, хотя и немного запыленному, лицу удивительно интеллигентный вид.

Нахуша подошел, пощупал складку у него на животе и с сомнением покачал головой. Адвентист, к сожалению, уважал Поля Брэгга и посто​янно боролся с лишним, по его мнению, весом. Потом колдун резко ударил его под дых и замер, будто к чему-то прислушиваясь. Янки задергался, болтаясь на веревке, а потом постепенно затих.

- Все о-кей? – спросил его Нахуша.

- О-кей, - отозвался тот и попытался криво улыбнуться.

Тогда, видимо наконец что-то для себя решив, колдун оглушил его большой деревянной колотушкой. Бесчувственное тело Коэна положили на импровизированный алтарь, сооруженный на скорую руку из кухонной мойки. Нахуша совершил над ним таинственные пассы, а затем воззвал к богам:

«Боги страны угандийской, милость свою проявите,

Как в старое доброе время, в кровь этой жертвы войдите.

Мы ее выпьем и в счастье наша душа ввысь взлетела.

Станем и мы вашей частью, вашей утробой и телом.

Жертвы попробовав мяса, став благосклоннее к тутси,

Дождь вы пошлите сейчас же, шумным, благим водопадом.

Чтобы стеной росли травы, чтобы стада умножались,

Чтобы мы больше не знали голода, жажды и смерти!»

Затем он перерезал ему горло мачете, заботливо собрав кровь в коле​бас. Настала очередь Мутомбо, который отрубил голову ритуальной секи​рой и с поклоном положил на колени кузнецу, сидевшему на почетном месте. Тот сиял, с гордостью поглядывая на соседей.

- Да, удалой будет у кузнеца зять, ничего не скажешь! – завистливо шептались они.

Тем временем туши стали свежевать. Нахуша деловито копался во внутренностях, периодически вынимал различные органы и показывал на​роду, декламируя речитативом:

«Как сердце едино в груди, пусть будет народ наш един.

Как легкие дышат свободно, пусть так же и вольно летит

Над нашими нивами ветер.

Как печень жирна и мягка, таким же пусть будет наш скот.

Как почки размером пусть будут бобы на полях наших вольных.

Длинны, как кишки иноземца, пусть будут года наших старцев.

Как сладкое мясо пусть будет сладка наша жизнь и приятна.

Тугим, как пузырь мочевой, пусть будет и наш кошелек!»

Люди вторили ему, раскачиваясь в такт и жадно поглядывая на мясо.

Когда торжественная часть церемонии завершилась, колдун властно поднял руку. Все затихли, и он сказал:

- Хорошо, что все мы здесь сегодня собрались. Нечасто выпадают нам последнее время такие случаи – просто посидеть, пообщаться друг с другом. Я знаю, вы ждете продолжения праздника, однако, думаю, не стоит нарушать наш издревле заведенный обычай – все решать сообща, соборно, учитывая мнение каждого, так же, как мы делим вместе и радости и горести. Вот и сейчас, в этот праздничный день, возникла потребность посоветоваться с народом по важному вопросу: как лучше приготовить гостей. Только тщательный учет всех мнений позволит преодолеть нега​тивные последствия уходящей эпохи. Открываю прения. Слово предостав​ляется старейшему члену племени Заххаку.

Из круга степенно поднялся сухонький старичок с редкой седой бо​родкой и с неожиданной легкостью подошел к оратору.

- Не мастер я говорить, - начал он издалека, задумчиво обводя соб​рание подслеповатыми глазами, - больше вот этими руками трудовыми, чем языком работать привык, - он поднял вверх голые худые руки со скрюченными артритом пальцами, - и в буковках разных не шибко силен, но, думаю, выражу общее мнение всего коллектива, если предложу запечь большого белого человека целиком на углях, предварительно обмазав гли​ной. Раньше, в добрые старые времена мы завсегда пленников так и гото​вили, а уж потом делили. Надо, чтоб и теперь все было по закону, как по​ложено, а то наступит беспредел и анархия и потеряем мы человеческий облик. Я все сказал.

Среди деревенских раздался одобрительный шум, однако сразу об​наружились и оппоненты. На поляну выскочил мускулистый парень с фломастером в носу и матерчатым абажуром из секретариата миссии на голове, весь обмотанный пулеметными лентами. Больше на нем ничего не было. Со всем задором и бескомпромиссностью молодости он закричал, нетерпеливо ударяя в землю грязной черной пяткой:

- За что боролись? За что мы в неравном бою с проклятыми неоколо​ниалистами кровь свою проливали? Чтобы нам теперь сидеть и как дура​кам ждать до морковкина заговения, пока мистер Коэн соизволит зажа​риться на углях? Дудки! Посечь его, чертяку заморского, в капусту, в ке​фир, да и на шашлык! Через полчаса все будем сыты и пьяны.

Думаю, молодежь, не отягощенная пережитками проклятого про​шлого, меня поддержит. Эх, ма, душа горит! – и парень, словно для прида​ния большего веса своей короткой речи, шарахнул абажуром в грязь, а по​том вдруг вытащил непонятно откуда здоровенный мачете и, завопив «Держите меня трое! Щас я этого гада ползучего на британский флаг по​рублю!», бросился к трупу американца. Его еле успели перехватить и с большим трудом оттащили на место.

А в центр круга уже лезла дородная негритянка с дитем за спиной. Она поправила пеструю занавеску, еле прикрывавшую подробности ее мо​гучих форм, и начала:

- Я, мужем битая, свекром пуганая, тоже вот что сказать хочу …

Страсти кипели, но импровизированный митинг в конце концов за​вершился консенсусом. Ливер порубили и поджарили с луком и сметаной, угостив детвору, визжавшую от восторга. Перед приготовлением пищи Нахуша освятил ее молоком черной козы.

И вот женщины занялись стряпней, домовито суетясь у костра. Скоро аппетитный аромат разлился по поляне. Сок собирали ковшиком и заботливо поливали покрывшиеся поджаристой корочкой куски, чтобы не подгорали, густо перчили, посыпали имбирем. Мужчины степенно ждали, когда им поднесут лучшие части. Наконец все причастились кровью из ко​лебаса. Деликатес ели всей деревней, жевали не торопясь, с достоинством, ощущая духовное единение, чувствуя рядом верное плечо соседа.

Головы сварили отдельно и, отскоблив добела, сложили у тотемиче​ского столба. На каждом черепе чернильным карандашом написали имя бывшего владельца (вдруг родные захотят приобрести).

«Вот оно оказывается какое, счастье, – удовлетворенно думал Хри​стофор, вгрызаясь крепкими зубами в мускулистую икру американца, - счастье съесть своего врага. Как мудро устроена природа: белые эксплуа​тируют нас, а мы едим их».

Он чувствовал, как вместе с мясным соком вливается в него неведо​мая сила, распирает грудь от чувства собственного достоинства. Но на​стоящее просветление наступило, когда подали мозги в сухарях. Казалось, вся тысячелетняя мудрость западной цивилизации осенила его своим кры​лом, проникнув в самое сердце. Душа ликовала. Впервые смолк его внут​ренний голос, раньше отравлявший жизнь постоянными нравоучениями типа: «Мистер Коэн бы этого не одобрил, а Христос учил другому, а третья заповедь гласит …» и так далее и тому подобное, до тошноты. Сейчас он не думал о своем поведении. Собственно говоря, он вообще не думал. Он был как лист в кроне дерева, как капля воды в ручье, как термит в термит​нике. Сплоченный общей волей, подхваченный волной восторга, исходив​шего от соплеменников, он был готов любить весь мир.

Неожиданно на зубах что-то звякнуло и он достал изо рта серебряное кольцо с надписью по-английски: «Спаси и сохрани». «Обязательно со​храню», - решил он и тут же заботливо прицепил его к ожерелью из ка​баньих клыков.

После ужина деревенские ударились в пляс, водили хороводы, бе​гали друг за другом по кругу, потрясая винтовками и копьями. Они танце​вали, грациозные, как пантеры, самозабвенно сливаясь с ритмом. Негры будто рассказывали в танце о себе, своей трудной жизни, своих мечтах, радостях и тревогах, долгих серых буднях, полных изнурительной борьбы за существование и редких часах праздников, таких, как сейчас, когда можно отрешиться ото всего и отдаться музыке, ликовать и наслаждаться.

Тамтамы гремели, разнося далеко окрест радостную весть: «Съели белых людей! Победа! Свобода! Герои - тутси съели белых господ!»

Потом все в изнеможении опустились на землю и, глядя в костер, колдун запел, а остальные хором подхватили древнюю обрядовую песню, грозную и печальную, нежную и суровую, лихую и задумчивую одновре​менно. Душа от этой песни замирала и поднималась все выше и выше, прямо в небо, растворяясь в чарующей мелодии. Казалось, все условности исчезли, все искусственные барьеры между людьми пали. Отблески огня играли на лоснящейся черной коже, на золоте украшений, на холодной стали кинжалов. Людоеды, до этого похожие друг на друга, как капли воды, обрели вдруг яркую индивидуальность. Серьезные и веселые, свер​кающие ослепительными улыбками, пьяные от сытости и задумчивые, их татуированные лица отражали целый океан мятущихся страстей. Одного нельзя было найти на них: уныния и растерянности, тоски и озлобленности жителей больших городов, одиноких среди толпы, сидящих затворниками по вечерам, уставившись в телевизор. Напротив, каждый чувствовал себя частью чего-то большого и важного, членом одной семьи, рода, происхо​дящего из невообразимой древности, из самых глубин саванны.

Их грязные босые ноги казались корнями, глубоко уходящими в ма​теринское лоно этой сухой красноватой земли и черпавшими оттуда неис​тощимые запасы духовной силы и здоровья. Негры были такой же орга​ничной частью природы, как луна в небе, колючие кусты вокруг поляны, жаркое пламя костра, катышки козьего помета в теплой пыли и все осталь​ное, накрепко соединенное невидимыми связями, непостижимыми для хо​лодного ума европейца.

А в стороне от шумного пира, на капоте трофейного джипа сидел Нахуша и задумчиво глядел вдаль, туда, где саванна переходила в гряду невысоких холмов. Первые лучи восходящего солнца уже золотили вер​хушки баобабов, было удивительно тихо. Сзади неслышно подошли Му​томбо с Аедие. Он почувствовал их присутствие и, не оборачиваясь, ска​зал:

- Посмотрите, какая красотища! Эх, отчего я не птица? Так и полетел бы, раскинув руки - крылья, посмотрел, как велика и прекрасна угандий​ская наша страна. Зачем же люди враждуют, воюют? Всем ведь места хва​тит, если по справедливости подойти. Ничего, вот истребим хуту и такую жизнь здесь наладим, что только держись! У каждого по десять рабов бу​дет. Аедие в город пошлем, учиться. Веришь?

- Да, - тихо отозвалась она, а Мутомбо задумчиво спросил: - Я вот все думаю, бвана Нахуша, почему мы людей едим?

- Что, понравилось? – оживился тот и несколько фамильярно хлоп​нул его рукой по тугому животу, – Давно это было. Когда Бог решил соз​дать людей, он сделал их совершенными, бессмертными, с круглым телом, четырьмя руками и ногами, с двумя лицами спереди и сзади. Он поселил их на небе, а когда устал, лег спать. В это время дьявол взял и разделил их пополам, а потом сбросил на землю. От этого люди стали болеть и уми​рать. Бог узнал об этом. Рассердился, прогнал дьявола, хотел вернуть лю​дей к первоначальному виду, да те уже разбежались и перемешались. И если человек встретит свою потерянную половину и присоединит к себе хотя бы кусочек от нее, то силы его возрастут, он станет совершенным и опять вознесется на небо. Поэтому чем больше съешь людей, тем скорее ее найдешь.

- А другие народы почему так не делают?

- Они просто не знают, для чего это нужно.

- А как определить, что человек съел кусок своей половины?

- Со стороны это выглядит так, будто он умер. Я частенько это на​блюдал, особенно у стариков.

- А почему хуту – люди второго сорта, помимо того, что они амери​канские холуи?

- Видишь ли, как и в дикой природе, в обществе существует иерар​хическая пищевая пирамида, внизу которой дикари – вегетарианцы, чуть выше – земледельцы, потом мясоеды – охотники, а на самом верху мы, тутси – людоеды. Хуту болтаются где-то внизу, между земледельцами и охотниками. Ну да ладно, идите спать, а то я что-то разболтался, - сказал он, взглянув на часы, - Завтра еще столько дел!

И он отправил их в деревню, где все наконец угомонились. После напряженной ночи люди, объевшись и опившись захваченным виски, мирно спали там, где их свалил тяжелый сон.

Внезапно в зарослях акации замелькали коренастые фигуры в ка​муфляже. Это разведка гвардии хуту, двигавшейся с запада к столице, при​влеченная тамтамами, решила проверить село. Их командир, большеголо​вый крепыш с открытым волевым лицом, мрачнел, слушая донесения и рассматривая разбитые берцовые кости с высосанным костным мозгом. Потом приказал: «Вперед! Смерть тутси - людоедам!»

Через два часа все было кончено. Деревенские от мала до велика вы​резаны, оружие и пожитки свалены в кузова грузовиков, а хижины подо​жжены. Спасся один Нахуша, умчавшийся на джипе в саванну под пулями солдат. Тихо стало в деревне, только гудело пламя, да потрескивали в бу​шующем огне черепки.

А войско уже двинулось дальше. Пыль, поднятая сотнями колес, смешивалась с чадом от догорающих домов, образуя грязно-серое облако. Ревели моторы, ветер развевал боевые знамена, из динамиков на кабинах лилась бодрая ритмичная музыка. Где-то в глубине саванны тревожно кри​чали бабуины, хохотали гиены, в ясном голубом небе кружили огромные грифы.

Зоркие глаза гвардейцев, сверкая белками на усталых, обветренных лицах, пытливо всматривались в даль. А по броне танков глухо постуки​вали привязанные для защиты от дурного глаза отрубленные головы тутси.

- Житья нет от этой русской мафии, - сказал сержант Мердер, про​вожая взглядом девицу в туго обтягивающих брючках, заманчиво бле​стевших в свете уличных фонарей, - люди пропадают и пропадают. Ко​нечно, все больше разное дерьмо – наркоманы, беженцы, уголовники. Сами, наверное, виноваты. Но начальство требует разобраться. Арестовали уже десятка три русских, а они молчат, как рыбы, или мелят всякую чушь, если, конечно, поймут вопрос. Ну ничего, комиссар их расколет.

Его напарник Ван дер Шит устало кивнул. Они уже почти сутки не вылезали из патрульной машины, кружа по Льежу в ходе спецоперации.

- А на что русским наркоманы сдались?

- Черт их знает, может для опытов или для пересадки органов.

Вдруг запищала рация и раздался голос диспетчера:

- Всем срочно прибыть к дому пятнадцать по улице Мурло!

Мердер сразу включил зажигание и через полчаса они уже были на месте. Десятки полицейских машин окружили здание школы на террито​рии лагеря беженцев, ярко освещая его своими фарами. В небе стрекотал вертолет с огромным прожектором.

- Преступник, сдавайся, ты окружен! Отпусти заложника и выходи с поднятыми руками! – каждые пять минут повторял в мегафон комиссар полиции Хуллит, стоя у передвижного командного пункта. Невдалеке блеяла привязанная к дереву черная коза, совершенно здесь неуместная.

Мердер, оставив напарника в машине, пошел разведать обстановку. Скоро он вернулся и стал возбужденно рассказывать:

- В школе засел предполагаемый похититель. На него вышли слу​чайно. Рабочие, меняя подземный кабель у школы, наткнулись на могиль​ник. Стали следить, оказался местный учитель старших классов, из бежен​цев. Сидит сейчас в школе с заложником – албанцем. Комиссар приказал нам взять на прицел вон то окно и ждать команды.

Полицейские достали винтовки и замерли, опершись на крышу ка​бины. Тут двери школы отворились и на пороге показался бледный чело​век со связанными за спиной руками. Он что-то кричал на незнакомом языке, щурясь от яркого света. А сзади осторожно выглядывал благообраз​ный пожилой негр с большим шрамом на высоком лбу, обрамленном се​дыми волосами, немного похожий на Нельсона Манделу. На плечах его была накинута леопардовая шкура, травяная юбка еле прикрывала бедра, на руках и ногах блестели браслеты, из-за пояса торчал короткий хлыст. Левой рукой он придерживал связанного за шиворот, а правой занес над ним топор причудливой формы. При виде такого обилия полицейских его мужественное лицо передернуло, и он проорал сквозь стрекот вертолета:

- Требую начать переговоры и отвести машины на двести метров, иначе мне придется убить заложника.

В ответ раздались выстрелы: у кого-то не выдержали нервы. Албанец вдруг завизжал неестественно пронзительным голосом и задергался так, что из карманов посыпались маленькие белые пакетики. Разозленный негр одним движением руки снес ему голову и бросился вперед, размахивая се​кирой и что-то крича, но тут же упал под градом безжалостных пуль. На крыльце расплылась темная лужа. Все было кончено.

Между тем Калинга пробирался через посаженный по линейке лес, движением и усталостью стараясь заглушить душевную боль. Слезы, сме​шиваясь с потом, текли по его грязному, исцарапанному лицу. Трудно было дышать из-за рыданий, перехватывающих горло каждый раз, как пе​ред глазами вставала картина смерти учителя: куски мяса и фонтанчики густой алой крови, вырванные из его сильного тела пулями полицейских.

Наконец он совсем выбился из сил и упал ничком на поросший мхом бугорок около болотца. В голове беспорядочно крутились обрывки мыслей и воспоминаний.

Начало учебного года, первый урок по культурологии. Новый учи​тель и его первые слова, запавшие прямо в сердце:

- Культурология – вещь хорошая, но все-таки первейшая из всех наук – это наука убивать. Без нее не выжить в этом чудовищном мире, полном врагов и опасностей. И главные враги наши это …,- он обвел гла​зами класс, полный черными мордашками, - белые люди, независимо от пола, национальности, вероисповедания, имущественного положения и сексуальной ориентации.

Надо постоянно помнить, что они почти уничтожили нашу культуру и самобытную цивилизацию. Ущерб, нанесенный ими за время колониаль​ной оккупации, не поддается подсчету, но, по независимым оценкам, со​ставляет более триллиона долларов. Они должны ответить за это. А пока я приобщу вас на своих уроках к удивительному миру африканской деревни, нашим красивым обрядам и древним обычаям.

Потом Калинга вспомнил разговор недельной давности.

- А если родственники и друзья съеденных людей возьмут, да и по​бьют нас? – подал голос в конце урока негритенок с большими вырази​тельными глазами на худеньком лице.

- Этого следует опасаться в последнюю очередь. Как показала жизнь, никто мстить не будет. Это у нас, в Африке, один – за всех и все – за од​ного. А здесь, в Европе, этом мире наживы и голого чистогана, человек че​ловеку – волк. Тут муж жене машину починить не поможет, европеец маму родную за копейку продаст, – голос учителя дрогнул, однако он собрался и продолжал:

- Они ведь как рассуждают: исчез безработный или беженец – эко​номия, не надо пособие платить. Сгинула тетушка – можно на наследство рассчитывать. К тому же белые ненавидят друг друга еще сильнее, чем нас.

Картинки из недавней мирной жизни все наплывали и наплывали, пока наконец природа не взяла свое и парень не забылся тяжелым сном.

Когда Калинга наконец проснулся, солнце уже светило вовсю. Тело ломило. Подросток умылся у ручья и осторожно огляделся. Вдалеке, у леса, виднелись чистенькие белые строения фермы под красными чере​пичными крышами, казавшиеся игрушечными с такого расстояния. По​одаль уютно ворчал трактор. А буквально в сорока шагах от кустов, где он спал, у запруды сидел маленький белобрысый мальчик в яркой курточке и с серьезным видом удил рыбу.

Внезапно желудок свело от голода: ведь почти сутки парень ничего не ел. «Надо бы перекусить», - подумал Калинга и, достав из-за пояса ма​чете, спрятал его в рукаве. Затем решительно вышел из кустов.

- Привет! - сказал он по-французски, обнажив в широкой улыбке длинный ряд крепких белоснежных зубов, – Как клюет?