Мы продолжаем цикл интервью «Как я стал писателем» разговором с Сергеем Кузнецовым, автором множества романов, среди которых «Девяностые: сказка» (трилогия), «Шкурка бабочки», «Хоровод воды» (переиздание выходит в ближайшее время в Редакции Елены Шубиной), «Калейдоскоп» и «Живые и взрослые». 

photo5364006436209797913.jpg

Наш главный редактор Екатерина Писарева поговорила с Сергеем о том, какие темы лучше не поднимать в литературе, какой герой нужен сегодня и что такое писательская судьба.

– С чего все началось? «Стать писателем» – это решение или судьба? Как вообще тебя, человека, окончившего химический факультет МГУ, занесло в литературу?
– С одной стороны, ответ очень простой. Я всегда хотел писать книжки и при этом всегда считал, что это не то, чему можно учиться в специальном институте. В принципе, я бы хотел пойти на мехмат (но туда не брали евреев) или на что-нибудь филологическое (но там было слишком много марксизма-ленинизма). Мой отец – химик, поэтому я примерно представлял, чем занимаются люди в химии, и мне это было окей. А как только советская власть начала заканчиваться, я свалил из химии во всякие гуманитарные области. Но все это неважно в смысле писания книжек, потому что книжки я писал примерно как себя помню.

С другой стороны, когда ты спрашиваешь «судьба или решение?», то тут становится в самом деле интересно, потому что это не вопрос о том, почему я стал писателем, а вопрос о том, как я вижу свою жизнь. Потому что там, где есть Судьба, там не очень имеет смысл говорить про Решения – ну, и наоборот. То есть можно верить в одно или в другое, одни и те же события разные люди опишут в тех или других терминах. В конце концов, у архетипического греческого героя – того же Эдипа – у него как? Он все время принимает решения, но это неважно, потому что судьба уже все решила до него и за него.

Я понимаю, о чем ты говоришь, но все же...
– Про многие вещи в моей жизни считаю, что я принимал какие-то решения, или, по крайней мере, размышлял – делать так или иначе. Но большая часть того, что со мной случилось, случилась потому, что другое и произойти не могло – то, какой я был, диктовало мне те выборы, которые я делал. Но в ряде случаев у меня хотя бы была иллюзия, что я подумал и решил. При этом про «стать писателем» я не помню, чтобы я хоть раз задумался «а не написать ли мне роман?», то есть, похоже, тут никакого решения я не принимал. Значит, судьба.

– А ты помнишь первое художественное произведение, которое написал в своей жизни?
– Первый текст, который я написал, был подражанием «Трем толстякам» Олеши. Называлось оно «Три подлеца», и родители его нещадно раскритиковали, в частности, за то, что я выдал моральную оценку героям уже в заглавии. Да и кто назовет правителей «подлецами»? Толстяками еще куда ни шло, но подлецами? С тех пор я избегаю впрямую оценивать своих персонажей, особенно в названиях.

Это было еще до школы, а классе третьем я писал фанфики про Шерлока Холмса, старательно копируя стиль Конон Дойла. Главная проблема была в том, чтобы найти какое-нибудь латинское выражение, которое Холмс вставляет в речь где-то в финале рассказа. А вот первые самостоятельные рассказы я написал, думаю, классе в восьмом-девятом.
Но знаешь, учитывая, что первый роман, который я решил опубликовать, я написал, когда мне было 35 лет, можно сказать, что я шел к этому уверенно, но не спеша.

– Как ты считаешь, то, что ты работал в журналистике и писал критические статьи для «Сеанса» и других популярных изданий, помогло твоей писательской деятельности? 
– Не очень понимаю, почему из десятков изданий, куда я писал, выбран именно Сеанс – я его безумно любил, но писал туда не очень много. В какой-нибудь ОМ, с одной стороны, и Harper’s Bazaar, с другой, я писал явно больше.

В любом случае я не уверен, что это помогло или помешало – писание прозы сильно отличается от журналистики. С другой стороны, за время работы журналистом я высказал очень много мыслей, которые мне казались Важными и Интересными, и поэтому в книжках можно было их не высказывать – а это всегда идет прозе на пользу.

– Если говорить о псевдониме, который, очевидно, напрашивался, – почему ты принял решение его не взять? И как думаешь, была бы твоя писательская судьба другой? Как вообще ты относишься к псевдонимам в современной литературе?
– Ну, один человек, которого я не хочу называть, сказал мне: «Зачем тебе псевдоним? У тебя имя, тебя все знают, пиши под своим именем!» И я, дурак, согласился. Не забудем, не простим. А ведь моя жена говорила мне, что надо брать псевдоним – а я не послушался. Был не прав, увы.

Писательская судьба, я думаю, была бы примерно такой же. Не думаю, что, публикуя романы под псевдонимом Эйдис (фамилия моей бабушки), я бы написал что-нибудь другое. Что касается известности – ну, в любом случае, я не Стивен Кинг, так что даже если бы мои тиражи были раза в два-три выше, это мало что изменило бы в моей жизни.

– А что для тебя самое сложное как для автора?
– Мне неловко это говорить, но как автор я не испытываю особых сложностей. Если я знаю, что я хочу написать, то примерно понимаю, что надо делать – а если не знаю, ну, тогда я и не автор, а просто человек, который занят разными другими делами

– Есть ли в литературе темы, которые ты считаешь проблемными? 
– Если говорить о темах, которые лучше не поднимать, то они, конечно, разные в разных странах. С одной стороны, есть темы, которые «лучше не поднимать», потому что общество не хочет об этом говорить (характерная примета таких тем, что мы легко опознаем их в прошлом и не видим в настоящем – мы же тоже часть общества и тоже не хотим об этом говорить). С другой стороны, это темы, которые лучше не поднимать, потому что они всем надоели, потому что они выглядят конъюнктурой или, что еще хуже, вышедшей из моды конъюнктурой. Представим себе человека, который взял и написал сегодня каких-нибудь «Детей Арбата». При таком подходе выясняется, что если тема у всех на слуху – ее не надо поднимать. Если тема ни у кого не на слуху – тоже.

Собственно, мне кажется, что книжки вообще не должны писаться для поднятия тем, у автора должен быть какой-то другой импульс. Вероятно, читатель и критики найдут там ту или иную «тему» – но чем случайней она там окажется, тем лучше.

– Сегодня постоянно спорят о том, какой герой нужен читателям. А ты что думаешь?
– Я никогда не смотрел на героев литературы как на кого-то, кто «нужен» – ну, то есть, когда мне было 10-12 лет, у меня, конечно, были любимые герои – Атос или капитан Блад, или не знаю, кто еще, – но чем старше я становился, тем меньше был склонен видеть в книгах «живых людей» или «модельных героев». Большинство книг, которые я люблю, населены неприятными людьми. К ним может возникать эмоциональная привязанность, но это, по большому счету, не делает их «нужными» в том смысле, который имеет в виду критика.

То есть я могу сказать, что в восьмидесятые годы в кино очень нужной оказалась сильная женская фигура – лейтенант Рипли, Сара О’Коннор, Никита и так далее. Но при этом в литературе я не могу вспомнить «нужных» фигур. Есть довольно хрестоматийная статья Мандельштама про конец романа, где он объясняет, что после первой мировой войны психологический роман закончился, потому что люди ощутили себя скорее биллиардными шарами, выбитыми из своих луз, чем субъектами с богатой внутренней жизнью – и, я думаю, я до сих пор живу в этой парадигме. 

Конечно, лично у меня есть персонажи, которые меня вдохновляют – большей частью это герои книг, которые я прочел в детстве. Я вообще думаю, что сегодня ничего не нужно, чего не было бы уже написано – в том смысле, что каждый читатель может найти что-то для себя в уже существующих книгах. То, что мы продолжаем писать книги – это иногда от желания фиксировать реальность, а чаще всего – от того, что нам просто нравится писать.

– Ну а если бы тебя попросили дать совет начинающим авторам, что бы ты им сказал?
– Я бы сказал им, что книжки пишутся живыми эмоциями. То есть, если они хотят написать хорошую книгу, самое важное – это добиться того, чтобы в процессе написания они вошли в контакт с чем-то внутри себя, с чем-то, с чем они не контактировали раньше, и это что-то как-то попало внутрь книги. Тогда и у читателя есть шанс сделать такое же открытие – ну, или другое, потому что читатель всегда читает свое. Возвращаясь к предыдущему вопросу, скажу, что любой персонаж – это просто сосуд, куда автор наливает понемногу что-то, что он нашел в себе – или, может быть, такая машинка, которую автор конструирует, чтобы у себя изнутри что-то вытащить. То есть, мне кажется, что помимо очевидных технических вещей, которые расскажут начинающим авторам и без меня, главная работа – это выстраивание конструкций, которые из автора (и читателя) будут вытаскивать живую эмоцию или еще что-нибудь, что спрятано очень глубоко.

– И последний вопрос: расскажи, над чем ты сейчас работаешь?
– Я не люблю рассказывать, что я пишу, до того, как книжка будет почти закончена – боюсь расплескать.