Рассказ Ольги Демидовой, присланный в этот раз на разбор, называется «Перед вечной разлукой». И хотя название отдает патетикой и пафосом, сам текст – простой и бесхитростный. Как запись в дневнике, как поток на исповеди. Главная его проблема в том, что он такой же запутанный и сумбурный, как все перечисленное выше. В нем нет стройности повествования, нет адекватного представления героев (Илья, Иван, Игорь – кто эти люди и как в них не запутаться?), нет финального аккорда. В нем правда сложно разобраться – что за чем приходится и кто кому. Да и смерть матери героини в финале – предсказуема, как и обрыв рассказа на исповеди.

Автору можно посоветовать вычитать текст и отредактировать. А еще избавиться от публицистических вставок-обращений к читателю, таких как «Вот так мы и становимся невольными предателями матерей, отдавая предпочтение детям, мужьям, друзьям, кому угодно, даже посторонним людям. Выходит, придет время, и нас предадут наши дети, хотя мы отдаём всего себя им? Потом будут переживать, стыдиться своих поступков, но поздно!» Весь предыдущий тон рассказа не предполагает их появления. 

Перед вечной разлукой

          Водитель рейсового автобуса после новогодних обильных возлияний «заболел» и не выехал по назначенному маршруту. Семья Строговых вынуждена была заказать такси, чтобы доехать в деревню до больной матери. Но до дома брата, где проживала мать, добраться было не просто. Центральную сельскую улицу грехом пополам ещё очищали районные дорожники от снега. Но дальше, остановив такси, с сумками и баулами пришлось пробираться по узенькой тропинке, проложенной по уреме, потом подниматься в гору. Когда запыхавшиеся Строговы добрались до места, во дворе с лопатой в руках их встретил Илья.

– Ну, наконец, явились, не запылились! – сварливо проговорил он, увидев сестру Елену, старшего брата Фёдора и племянников. – Мать уже лысину мне проела, выспрашивая, не приехали ли вы. Некому за ней присмотреть. Встала с постели и грохнулась всем телом на пол.

Сердце Елены Васильевны при этих словах брата болезненно сжалось – ах, почему она не бросила всё и не рванула ещё до нового года к матери!

Дети и внуки, сметя веником снег с ног, вошли в избу. Оставив сумки у порога, прошли в горницу, уселись кто на стуле, кто на железной кровати возле круглолицей, даже в старости и в болезни красивой, но изжелта бледной Веры Ивановны, без реакции лежащей в постели. Седые волосы её, выбившиеся из-под платка, разметались по подушке. Дочь собрала волосы матери, заново завязала ей платок на голове. Но та так и не открыла запавших глаз с лучиками морщин.

– Мама, – страшась самого худшего, тихо окликнула Елена, склонившись над ней, но та и на голос дочери не среагировала. Открыв банку с абрикосовым компотом – мать любила всё сладкое, может, это заставит её очнуться – дочь выловила абрикос и, приподняв сухонькое тело Веры Ивановны, сунула десертную ложку с мягким и сочным абрикосом ей в рот. Но та не стала жевать, а слабо шевеля языком, выплюнула его.

Тогда, пытаясь стимулировать признаки жизни у матери, Елена стала поглаживать и надавливать на кончики её пальцев. Вера Ивановна судорожно выдернула руку с ладоней дочери…

            – Она умирает, – выдохнула Елена дрогнувшим голосом.

Сыновья и внуки молча, с тревогой воззрились на мать и бабушку.

– Мама, – снова тихо позвала дочь, хотя ей в эту минуту хотелось громко, во весь голос, истошно взвыть, вернуть в мамино бренное тело бессмертную душу, выбравшую новый путь в вечность небытия.

            – Мать вчера ещё вставала с моей помощью, выходила во двор, мол, попрощаюсь с белым светом. – Илья, кашлянув, продолжал: – Потом спросила про вас; немного посидев в кровати, перекрестилась, сказала: «Вот, Вера, твое время и пришло».

Сидеть без дела возле умирающей матери было невыносимо. Тяжело вздохнув, Елена Васильевна с трудом поднялась – надо было убраться в доме брата, вымыть полы, протереть скопившуюся на подоконниках, шкафах, тумбочках пыль, приготовить для всех обед. Возможно, скоро люди будут собираться попрощаться с матерью. Распорядилась, чтобы мужчины наносили воды из колодца. Илье поручила сходить за медсестрой – может, что подскажет, поставит матери заочно выписанные районным терапевтом уколы. Три дня прошло с тех пор, как Елена Васильевна приобрела их после визита к врачу. «Надо было их немедленно к матери привезти, в её состоянии каждая минута дорога, – упрекнула женщина себя. Но тут же услужливое сознание сделало попытку оправдать её. У водителя рейсового автобуса в тот день был выходной – как бы она смогла приехать? На таксистов не напасёшься – дерут такие деньжищи с пассажиров! Потом события закрутились с неимоверной быстротой – приехали студенты: дочь с сыном да брат с племянником. Она закружилась с ними. Ещё этот злосчастный мужнин юбилей…

Елена Васильевна с дочерью Таней принялись за женские дела. Хватаясь то за одно, то за другое, но всё валилось из рук. Виновато подходила к постели матери, пристально вглядывалась в милые черты на её округлом лице, словно навсегда запоминая их. Мать, увы, не приходила в сознание. Замелькали в памяти картины одна горше другой.

            Совсем недавно это было. После непродолжительных дождей стоял тёплый и лёгкий сентябрьский денёк. Муж Иван с Ильёй копали землю в палисаднике, перед домом матери, – она тогда ещё жила одна, не у брата. Елена Васильевна выкапывала из влажно-поблёскивающего чернозёма с жирными дождевыми чкпвями крупную, толстую морковь и свёклу, растущую возле сочных кочанов капусты. Мать, маленькая, худенькая, в какой-то ветхой, как она сама, фуфайке, радостно возбуждённая и оживлённая, крутилась рядом. Ещё довольно бодрая и бойкая, подбирала за Еленой овощи и таскала их ведром в багажник «жигулёнка» зятя.

            – Мама, когда ты переедешь к нам жить? – спросила дочь, не поднимая близоруких и отёкших глаз от земли. – Наверно, недели через две, в октябре, когда капусту засолишь, управишься с остальными делами по дому?

Елена Васильевна не заметила, как мать от её вопроса застыла, сникла и съёжилась, став ещё меньше и незначительнее. Она-то предполагала, что её сегодня увезут с собой, как только выкопают овощи в палисаднике, а тут дочь задаёт такой вопрос! Может, Вера Ивановна подумала, что Лена с Иваном не очень-то желают её приезда, раз оттягивают это дело, – прозрение придёт дочери позже.

            – Никогда! – это слово, произнесённое резко, с обидой, словно обухом по голове, ударило Елену Васильевну, введя её в ступор и недоумение. Ведь договаривались с матерью, в последнее время всё чаще страдающую от ишемии сердца, что та будет жить у них, в райцентре, где есть больница и при случае можно вызвать ей «скорую помощь» – свою участковую больницу в селе закрыли из-за недостатка финансирования. К тому же, в избушке Веры Ивановны вышло из строя газовое отопление – не зимовать же в холодном доме?

По дороге домой дочь молчаливо грустила, не отзываясь на шутки повеселевшего мужа, – кроме овощей, мать дала несколько мешков зерна, что очень обрадовало Ивана, так как запас фуража для живности заканчивался. Бесконечна мамина доброта и помощь, оказываемая ею семье дочери и зятя! Видит Бог, Елена Васильевна хотела, чтобы мама была рядом. Кому, как не дочери, заботиться о ней, согревать душевным теплом, чтобы та не чувствовала себя одинокой в пустом доме. Память вернула Елену Васильевну во времена дефицита и пустых прилавков. Молодая женщина тогда ходила в стареньком, изъеденном молью пальтишке. И вдруг в сельмаг завезли новые пальто. Елена Васильевна вместе с коллегами по работе кинулась занимать очередь. В отделе промышленных товаров, где были кучей свалены серые, в мелкую клеточку с песцовыми воротниками пальто, люди, толкаясь и суетясь, жадно хватали их, примеряя, крутились перед зеркалом. Потом шли в кассу, чтобы расплатиться и, довольные, удалялись восвояси со своими покупками. Когда очередь подошла ближе, впустили в отдел, загораживаемый продавщицей с метровой линейкой, и Елену Васильевну с подругами-коллегами. Выбрав пальто, Строгова попросила заведующую магазином отложить его до завтра – зарплату не платили уже пятый месяц, занять деньги, кроме матери, было не у кого.

Вечером, дождавшись прихода мужа, Елена уговорила его поехать к матери за деньгами. Тот сначала возмутился, мол, ближний свет, за 60 километров ехать на ночь глядя! Походишь в старом пальто – кто на тебя будет смотреть? Он постоянно снижал планку её самооценки, чувствуя, что она по моральным качествам на голову выше его.

– Может, и не посмотрят, если буду нормально выглядеть, – грустно улыбнувшись, сказала тогда Лена. – А если заметят, что хожу в заштопанном, изъеденном молью пальто, всякий скажет, что жена у Ивана ходит в обносках.

Подумав, тот велел собираться ей в дорогу. А что собирать-то? Надень плащ и вперёд!

Мать уже спала, когда супруги приехали к ней. Её напугал их поздний визит – уж не случилось ли чего? Узнав в чём дело, она с облегчением вздохнула, без слов открыла сундук, достала оттуда завязанную в узелок небольшую пачку накопленных от нескольких пенсий купюр, отсчитала нужную сумму, протянула дочери. И так всегда – выручай, мама, деньги нужны в долг. Вера Ивановна махала рукой – не надо отдавать, бери так, безвозвратно, насовсем! И никогда не напоминала о необходимости вернуть их. Наоборот, сама совала накопленные от реализации картофеля и лука деньги то дочери, то внучке на оплату учёбы в коммерческом ВУЗе.

После отказа матери жить у них, в голове Елены Васильевны, словно валуны, ворочались мрачные мысли, что мать не просто из-за каприза не захотела уехать из родных стен. Ей припомнилось, как однажды Вера Ивановна приехала к ним ухаживать за живностью, когда она с мужем собралась ехать в город искать квартиру для первокурсницы Тани, поступившую в университет.

– Чем, кроме ухода за поросятами, телёнком и коровой, заняться мне? – спросила мать перед отъездом дочери.

– Да вон, с Игорем соберите в кучу щепки, что остались после строительства бани, – садясь в машину, на ходу бросила Елена.

Когда через 2 дня супруги приехали из города, Ивана почему-то разозлило, что щепки лежали в аккуратной куче под навесом.

– Зачем этот хлам под навес занесли? – недовольно накинулся он на тёщу. Та стояла жалкая и растерянная, не зная, что ответить грубому и неприязненно настроенному к ней зятю.

– Пригодятся баню растапливать, – заступилась Лена за мать и подростка-сына. – Я сама об этом маму попросила.

– Игорь, ну-ка бери мешок и перетаскай всё в мусорку! – распорядился тучный, одышливый Иван. Лена хотела возразить против открытого проявления неуважения к матери, потратившей силы и время на то, чтобы угодить им, но жизненный опыт подсказывал, что её слова повиснут в воздухе. Муж не очень-то считался с мнением окружающих и возражения лишь ещё больше накаляли его раздражительную натуру. Стоит ли поднимать шум, который при больном сердце матери был явно нежелателен?!

Да, суровый и неприветливый супруг не очень-то хотел присутствия её матери в доме. Даже когда Вера Ивановна приезжала на короткое время, как на этот раз, он всегда находил возможность проявить своё высокомерие по отношению к той, а то и демонстративно начинал скандалить при ней с женой. Когда Илью бросит супруга, Вера Ивановна, осознавая, что зятю она не нужна, перейдёт жить к сыну, и свои последние дни проведет в душевных муках, страдая от его запойных выпивок. Жалея и оберегая одинокого Илью от кампании алкоголиков, собиравшейся в его доме, предпочла жить у него, сварливого и неумеренно пьющего. Считала, что лучше терпеть прикладывающего к бутылке сына, чем угождать зятю, чей тяжелый характер всё равно не даст ей спокойствия на старости лет.

В ту осень погода долго стояла сухая и тёплая. Однажды Елене Васильевне позвонил Илья.

– Приезжай, – сказал он, – мама заболела, у неё отнялась речь. На вопросы не отвечает…

          – Это, наверно, инсульт? – испуганно проговорила сестра, не зная, как быть. Мать следовало привезти в районную больницу, а старенький «жигулёнок» не на ходу. Приятельница, заглянувшая к ней в это момент, видя её растерянность, посоветовала обратиться в отделение скорой помощи. Дежурный врач, сухой, длинный, с коломенскую версту мужчина, разрешил взять «скорую», и Елена Васильевна с фельдшером поехали за матерью. Через час машина «скорой помощи» подъехала к дому брата, и женщина вбежала в комнату, где Вера Ивановна лежала в постели с почерневшим лицом.

– Мама, мамочка! – у Елены, понимающей, что недалёк уже тот день, когда с ней придётся расстаться навсегда, комок подкатил к горлу, слёзы брызнули из глаз – она разрыдалась. – Как я виновата перед тобой!

– Не плачь! – жалостливо взглянув на дочь, промолвила вдруг та с усилием. Она заговорила! Это вызвало у Елены надежду, что все обойдется. Фельдшер, осмотрев и прослушав больную, тоже обнадёжил её.

– Я приехала за тобой! Поедем в больницу. – Мать не возражала.

           С помощью дочери Вера Ивановна, старенькая, немощная, оделась и, семеня слабыми ногами, вышла к «скорой помощи». Пока ехали в райцентр, давала наставления на случай своей кончины. Елена Васильевна, не желая слушать этих печальных распоряжений, возражала в ответ, мол, вылечат тебя в больнице, поправишься. Уверенность, которая звучала в её словах, передалась Вере Ивановне; волнение и желание единственной, любимой дочери видеть её здоровой окрыляло. Трагичные ноты в голосе старушки исчезли – она перестала говорить о смерти. Сидя в большом кресле салона «скорой помощи», не доставая ногами до пола, пожилая женщина болтала ими, как ребенок. Мать была на седьмом небе от счастья за минимум внимания, который уделила ей дочь, бросив все дела в этот субботний день и выхлопотав для неё, старой, больной, машину. Правильно говорят, что счастье творит чудеса. Чернота постепенно сходила с лица престарелой женщины, тёмные круги под глазами тоже исчезли, лик её посветлел и порозовел, как у младенца. Может, это был нездоровый румянец, как знать! Только дежурный врач в «приемной», увидев доставленную на «скорой» больную, велел дожидаться общей очереди – здесь даже в субботу было много народа; а когда, наконец, мать с дочерью вошли к нему, он, сутуля спину и пряча глаза, сказал:

– Елена Васильевна, отвезите мать на «скорой» домой к себе. Пусть она погостюет у вас, я не нахожу показаний, чтобы класть её в больницу.

Елене Васильевне бы возразить, не согласиться с ним, ведь мать ещё часа два назад была очень плоха, даже не разговаривала, лишённая дара речи, – её бы обследовать во избежание худшего. А на неё как столбняк напал – она лишь растерянно хлопала ресницами близоруких опухших глаз. Её и саму смутил румянец на всю щеку у восьмидесятилетней женщины. Кроме того, обратившись за машиной «скорой помощи», она сослалась на то, что у мамы отнялась речь, а тут старушка, как ни в чём ни бывало, отвечает на вопросы врача. Неужели он подумал, что Строгова специально сделала ложный вызов, чтобы привезти мать к себе в гости? Неловко ей стало. Однако, не оправдываться же ей перед этим сухарём? Слава богу, что лучше матери стало, и речь у неё кратковременно пропадала, а не навсегда!

          В понедельник Елена Васильевна всё же настояла, чтобы мама пошла вместе с ней на приём к терапевту. Мало ли что! Врач, среднего роста, медлительный мужчина, внимательно выслушав Строгову, предложил госпитализировать Веру Ивановну.

– Надо обследоваться, принять курс лечения, – обращаясь к пожилой женщине, отрицательно качающей головой, тихо, но настойчиво сказал он. – Иначе приступ может повториться.

Однако Вера Ивановна заартачилась, попросила лишь выписать ей нужные лекарства. Она боялась за Илью. Вдруг он запьет в её отсутствие, приведет дружков, те разворуют вещи и продукты. И снова Елена Васильевна, как и в случае с дежурным врачом, не нашла в себе сил настоять, чтобы Вера Ивановна осталась лежать в больнице. Моральное давление со стороны Ивана, привычка подчиняться властному мужу, давали о себе знать в ней, не в сильном по натуре человеке, потерей личностных, волевых качеств! Это станет потом лишним поводом для самоедства – грызть себя за отсутствие внимания и чуткости она умела. Ну, а сейчас, видя, что Веру Ивановну не переупрямить, не переубедить ей, успокаивала себя тем, что терапевт, дав направление в сельский медпункт, подробно расписал, как лечить мать. Но назначенные капельницы и таблетки Вере Ивановне не помогли – её начало тошнить. Будь она в больнице под наблюдением врача, тот нашел бы им замену. А дома той было не до лечения – случилось то, чего она боялась. Пока мать находилась у дочери, сын запил. Дружки-алкоголики, которые, в отличие от Ильи, ничего не имели за душой, – ленясь вести подсобное хозяйство, даже кур не держали, огородов не засевали, – со своими вторыми половинами «тусовались» у него, пили, закусывали за его счёт. Алкогольные пары кружили голову хозяину, дороже собутыльников в этот момент никого не было, он чувствовал себя человеком, чья душа нараспашку, щедрым, гостеприимным – всё, что имел, выставлял на стол. Да, простота, порой, бывает хуже воровства. Но угощения выпивохам, не обременённым понятиями о совести и чести, показалось мало. Пока опьяневший Илья валялся в постели, предприимчивые бабёнки подговорили своих половин унести то, что плохо лежало. С вешалки по мановению волшебной палочки исчезли ветровка и зимняя куртка, из холодильника пропали банки со сметаной, сало, а из чулана вынесены мешки с сахаром и рисом, которые мать с сыном обменяли на картошку и лук у заезжих предпринимателей. Престарелая Вера Ивановна целое лето и осень ухаживала вместе с сыном за коровой и поросятами, гнулась на огороде, сначала пропалывая, потом убирая урожай картофеля и лука, а плодами их трудов воспользовались другие. Сказать, что Вера Ивановна расстроилась, – ничего не сказать. Она была потрясена и оскорблена до глубины души! С каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Но, любя, жалея и щадя дочь, недавно перенёсшую несколько операций на глазах, разговаривая с ней по телефону соседей, умалчивала о своем состоянии, – ни к чему Лене лишние хлопоты и беспокойство. Лишь когда совсем ослабла, Вера Ивановна призналась дочери, что еле дошла до соседей, чтобы позвонить от них.

– Мама, почему же ты молчала до сих пор, что тебе стало хуже? – испуганно воскликнула Елена Васильевна. – К чему эта жертвенность?

Набрав фруктов, Елена Васильевна в тот же день отпросилась с работы и поехала на автобусе навестить мать. Веры Ивановны дома не оказалось. По словам Ильи, она ушла к соседке. Дочь вышла встречать ее. Вера Ивановна шла домой по протоптанной по снегу узенькой тропинке, шатаясь от слабости. Руки ее, несшие банку с грибами, которыми угостила сердобольная соседка, тряслись от напряжения. Не ожидала она увидеть в таком состоянии всегда бойкую и подвижную, несмотря на преклонные годы мать. Сердце при мысли, что мать обречена и недолго проживёт, тоскливо сжалось. Подбежав к Вере Ивановне, женщина забрала из её рук банку, придерживая под руку, вошла с ней в дом. Старушка, с охотки поев грибов и мандаринов, привезенных дочерью, прилегла на кровать, а Елена Васильевна принялась готовить ужин. Она размешивала варево, но тихий стон привлек её внимание. Женщина обернулась и замерла с ложкой в руке. Слабая и немощная мать переползала с горницы через высокий порог. Добравшись до помойного ведра у голландки, лёжа на животе, приподняла голову, склонилась над ним – её стошнило и вырвало. Елена Васильевна бросилась к матери, подняла её хрупкое маленькое тело.

Далёкая от медицины, дочь предположила, что у мамы проблема с давлением. Побежала к соседке за аппаратом. Когда измерила мамино давление, оно, действительно, оказалось низким. Но ведь причина недуга, скорее всего, в ишемии сердца. Нужно чтобы специалист назначил лечение. Елена Васильевна начала уговаривать мать поехать на утреннем автобусе в районную больницу. Та отнекивалась, мол, в прошлый раз уехала с тобой на «скорой», а продукты и вещи растащили. Бедная, она не понимала, что ей надо спасать свою жизнь, а не продукты. Дочь убеждала, если она умрет, брату будет еще хуже, тогда уже никто его не убережет ни от выпивок, ни от краж. Но прежде надо было подумать о том, как увезти её к остановке автобуса.

– Найди лошадку с санями, – сказала она Илье, – маму надо рано утром везти к автобусу, она сама туда не дойдет.

Но тот, находясь в очередном запое, похоже, недопонимал трагизма ситуации, лишь буркнул: «Где я тебе лошадь возьму!» Он забрал деньги, которые сестра дала на кофе для поднятия маминого давления, и исчез. Вернулся он только под утро в невменяемом состоянии и без кофе. А Елена в это время металась, не зная, как помочь матери. Поставив возле её койки помойное ведро, чтобы та не вставала при позывах к рвоте, женщина решила сбегать к медсестре – может, та чем-нибудь поможет. Мать не пускала, отговаривала её тихим голосом: куда, мол, в такую темень с твоим никудышным зрением? Уличного освещения нет, упадешь, переходя по бревну через речку в уреме, утонешь или заплутаешься, не найдешь дорогу к медичке. Вера Ивановна была недалека от истины. Видела Елена, несмотря на перенесённые ею операции и «сильные» очки, действительно, плохо, но и дома не могла усидеть. Брёвнышко через речку, она, слава богу, опираясь на прихваченную из дома материнскую палку, преодолела благополучно. Однако, не зная, где поворачивает незнакомая тропинка, она много раз падала, натыкаясь на сугробы, вязла, утопала в них по пояс, с трудом выбиралась из слежавшегося снега. Огромное желание помочь матери всё же помогло ей дойти до дома медсестры. Елена Васильевна торкнулась несколько раз в дверь – закрыта. Начала стучать в тёмное окошко – долго никто не откликался. Наконец, заспанная хозяйка, накинув на себя пальто и включив в сенях свет, открыла дверь, запертую на засов. Ночная посетительница, извинившись за беспокойство, стала умолять ее пойти к больной матери. Та отказалась, ссылаясь, что не может оставить малолетнюю дочку без присмотра.

– Тогда продайте мне таблетки от пониженного давления, – устало попросила Елена Васильевна. Оказалось, что и таблеток таких у той нет.

– Впрочем, возьмите вот это, возможно, поможет, – медсестра, сходив в комнату, протянула ей две небольшие пилюли.

           Вера Ивановна, встревоженная долгим отсутствием дочери, не спала.

– Вот всё, что удалось достать для тебя, – с горечью проговорила та, подавая матери таблетку со стаканом воды. – Без больницы никто не поможет здесь тебе! Давай подумаем, как добраться до автобуса…

Мать с дочерью так не уснули до утра, проговорив всю ночь. Женщина всё же надеялась уговорить мать лечь в больницу, но та снова категорически отказалась от этого. Наутро Елена Ивановна уехала на работу, обещав вечерним автобусом снова приехать навестить её. Так и курсировала она несколько дней, забросив семью и дом. Днем на работе, а вечером – к матери в деревню. Переспит ночью на полу возле маминой кровати и снова в шесть утра в кромешной тьме торопится на большак к автобусу. Елена Васильевна подумала было нанять машину или такси, чтобы увезти мать, вопреки её отказу, в больницу, но как проехать по глубокому снегу на ту улицу, где находился дом брата? Для того чтобы помыть Веру Ивановну в бане, и то пришлось Илье с соседом нести её на покрывале; сухие палки маминых ног в шерстяных носках жалко торчали из-под халата. Дочь раздела Веру Ивановну, уложила на полок. Та была худа до неузнаваемости, торчали суставы рук и ног, голубая бледная кожа стягивала лопатки и виднеющиеся насквозь рёбра. «Живой труп: одни кости с натянутой на них кожей, – ужаснулась Елена Васильевна. – Маму уже не спасти, и она это знает», – мелькнуло в голове, и, видимо, эта подленькая мысль парализовала все дальнейшие действия дочери, заставила смириться, а не бороться за мамину жизнь. Именно мытьё в бане «помогло» ей свыкнуться с мыслью, что мама уже не выживет.

С шипением и раскалённым жаром отозвалась каменка, когда Елена Васильевна бросила на неё ковш холодной студеной воды. Она парила измождённое болезнью и далеко не сладкой жизнью с сыном-алкоголиком тело матери, и вскоре оно, как и сухое морщинистое личико, покрылось нежной малиново-розовой краской. Вера Ивановна молчала, но чувствовалось, что жизнь возвращается к ней, она наслаждалась теплом, которое разливалось по ее ледяному, почти безжизненному телу. После того, как старушка согрелась, порозовела, мужчины, укутав её в одеяло, отнесли домой.

Позвонил брат Фёдор из города, и сестра сказала ему, что дела плохи, пусть немедленно выезжает, чтобы увидеть маму живой. Приехал он со старшим сыном под Новый год, в выходной для водителя автобуса день, и к матери он не попал. К тому же, трезвенник Фёдор не ладил с вечно пьющим Ильёй, ему хотелось Новый год, совмещённый с юбилеем Ивана, встретить в кругу гостей в семье сестры. Елена Васильевна не могла не предложить брату остаться на день рождения мужа, хотя и ехать к матери не отговаривала. Она-то видела, в каком состоянии мать, а тот не знал, что все так серьезно. Это, по мнению сестры, извиняет его, но не её саму. Вместо того чтобы взять отпуск и ухаживать за умирающей мамой, она затеяла застолье к юбилею мужа! Вернее, у неё не хватило мужества отменить его – гости были приглашены ещё до того как она узнала, что Вере Ивановне стало хуже, – побоялась, что её осудят, не поймут родственники супруга. Да и не думала, что матери так мало осталось жить! Одним словом, она предала маму и, причем, не однажды, так же, как апостол Пётр в трудной ситуации трижды отрёкся от любимого учителя Иисуса Христа. А стоил ли того муж, не считавшийся с ней и живущий в свое удовольствие, только ради себя?! Вот так мы и становимся невольными предателями матерей, отдавая предпочтение детям, мужьям, друзьям, кому угодно, даже посторонним людям. Выходит, придет время, и нас предадут наши дети, хотя мы отдаём всего себя им? Потом будут переживать, стыдиться своих поступков, но поздно! Но больше всего мучило Елену Васильевну то, что она не вовремя привезла матери после ухудшения её состояния сосудорасширяющие уколы, выписанные врачом. Два дня поделала уколы медсестра, и мамы не стало. Она так и не пришла в себя. Может, уколы, как и капельницы, не помогли бы, привези их дочь на три эти злосчастных дня раньше, и она зря себя терзает? И всё же, Елена Васильевна не могла простить себе, что не сделала все возможное, чтобы спасти мать. Вера Ивановна больше всех помогала ей и внукам, а когда возникла нужда в дочери, её не оказалось рядом, – она даже перед вечной разлукой не смогла обеспечить маме должный уход. Это ли не укор её совести? На исповеди в церкви Елена Васильевна, проливая слезы, поведала батюшке свою сердечную боль. Тот ничего не сказал, лишь тяжело вздохнул.