Рассказ Максима Холопова «Одноразовый актер», присланный в редакцию на разбор, поднимает важные и глобальные темы: творца и его творчества, жизни и предназначения. Но выбранный повествователем стиль очень неровен, текст кажется невычитанным (что, в целом, так и есть). Мелкие недочеты и странные обороты не идут ему на пользу – такие как «работали при одной театре» (к чему архаичное, книжное употребление здесь?), «первые или не очень первые» (это как?), постоянное использование слово «сценарий» вместо «пьеса» (отличие примерно такое же, как фильма от спектакля), странные выражения наподобие «зациклились его слова, сказанные в антракте»

И, конечно, плохо то, что задумка не оригинальна и финал рассказа становится понятен примерно с середины – когда у героя начинается депрессия. Если добавить в текст неожиданных компонентов, это выглядело бы интереснее и свежее того, что получилось в итоге.

Одноразовый актер 

Довелось мне знать одного прекрасного, но неспокойного человека. Мы несколько лет вместе работали при одной театре, что в Рязани. Я суетливо боролся с моими коллегами по цеху за возможность играть первые или не очень первые роли, а он без устали вычитывал все новые и новые сценарии, молодых, неизвестных авторов. По правде говоря, редкая работа могла зацепить его натренированный глаз, однако если же такое случалось, то можно было безо всякого сомнения утверждать, что с позиции режиссуры – она будет шедевром.

   Всякий раз он прыгал выше головы, заставляя зрителя буквально рыдать во время последнего танца влюбленных или смеяться в голос от пожилого мужчины, что держа игрушечный пистолет внука, случайно ограбил магазинчик.

   Даже, казалось бы, похожие по духу работы под его руководством становились двумя абсолютно разными произведениями.

   Однажды он поспорил с одним из звуковиков на тысячу рублей, что сможет дважды поставить один и тот же спектакль так, что тот и не поймет этого. Ещё учась, мастер по актерскому мастерству нам говорил, что зритель воспринимает текст всего на пять процентов, остальное он понимает через действия актеров на сцене. Тогда ни я, ни дюжина других студентов попросту не поверили этому: «Это как? Я же говорю и говорю отчетливо и громко! Как зритель может не понять чего-то?» И только через девять лет, видя, что творит наш режиссер, до меня дошло, почему все работает именно так, а не иначе.

   Опережая события, скажу, что спор он выиграл и стоит отметить, что способ оказался весьма элегантным. Первая и вторая постановки проходили на большой сцене. В первый раз весь процесс (мне посчастливилось играть главную роль) никак не отличался от предыдущих подготовок. Первую неделю мы начитывали сценарий, искали смысл пьесы, ставили задачи, раскрывали характеры то, чего мы хотим и так далее. После мы встали на ноги. Режиссер определил сцены, расставил все по точкам, потом мы прогнали несколько раз готовый вариант, затем предпоказ и премьера. Все заняло два месяца.

   На предпоказ пришел звуковик и после того, как опустился занавес, за кулисами пожал руку нашему режиссеру и c ехидной такой улыбкой сказал:

   — Сходим в бар на твой касарь.

    Он был уверен, будто то, что творилось на сцене не обыграть как нечто совершенно другое. Смысл все равно останется, как и текст. К слову, те пять процентов – это в основном общий смысл кто, кому, куда и почему, какие-то громкие фразы персонажей, которые легко вбиваются в память. Подобных в этом сценарии оказалось предостаточно. Любовная драма – где, как ни в ней говорят о чувствах на повышенных тонах?

   С момента премьеры прошло три месяца. Мы уже несколько раз показывали первую работу, даже ездили с ней на гастроли и тут режиссер объявил о втором варианте. На этот раз никаких читок, история и так засела у нас в головах, однако на всякий случай каждый из нас прихватил текст. Мы пришли сразу к сцене и первое, что услышали было:

   — Выбросите текст, он вам не понадобится.

   До нас не сразу дошло, что он на самом деле имел виду. С того момента выходя на сцену, мы не произнесли ни единой реплики. Все основывалось на движениях, пластике, образах, цвете и звуке. Он задействовал любое окружение, которое могло рассказать историю намного лучше, чем произнесенные нами слова.

   В одной из сцен он полностью потушил свет в зале, даже предварительно заставил заклеить все горящие таблички «Выход». В кромешной тьме, где даже ладони перед лицом не было видно, у зрителя заработало воображение. По характерным звукам, вроде: сигналов машин, светофор, играющим детям, мелькающим не разборчивым голосам, люди оказали на улице. Топот бегущего мужчины, его прерывистое, злобное дыхание, прорывающийся рык, шлепающие по асфальту голые ступни девушки, ее всхлипы и невнятное бормотание, отдаленно напоминающее молитву. Вдруг все останавливается. Девушка колотит в дверь. Топот доходит до пика громкости и со скрипом останавливается. Мужчина пытается отдышаться, шмыгает носом. Секунда тишины. Щелчок затвора. Пронзительный женский крик. Выстрел.

   Не это ли то, что называют искусством? При помощи человеческого воображения показать сцену лучше, чем смогла бы любая постановка или кино. Если нет, то арестуйте меня, ибо я считаю иначе.

   Вновь пришедший звуковик, вытирая пот, сказал:

   — Убедил, сегодня я угощаю.

   Работа ожидаемо получила кучу хвалебных отзывов, на всех показах в зале аншлаг, но все же режиссер не был доволен. Ему что-то не отпускало изнутри. Даже во время репетиции он не мог улыбнуться, а на показах то и подавно. Мы думали, что он просто не доволен нашей игрой, но кого не спроси из работников театра со стороны – все прекрасно.

   В один майский день, после очередной репетиции я позвал его прогуляться и выпить. Он нехотя сразу согласился и взялся меня угостить, когда оказалось, что мой кошелек остался дома. Время перевалило за полночь. Мы, смакуя пиво, шли по улице, добрались до Кремлевского вала, сели прямо на траву и смотрели, как напротив дымится чей-то дом. Когда, гудя сиренами, приехали пожарные, я спросил:

   — Чего ты вечно такой хмурый?

   — Не понял.

   — Да у тебя на репетициях вечно рожа, будто ты лимон жуешь, – я попытался спародировать его, но вышло неважно.

   — Вон ты про что.

   — Мы что ли плохо играем?

   — Нет. Тут дело не в этом, – он залпом допил остатки пива. – Я после премьеры спросил нескольких знакомых, что они вообще думают, поняли они главную мысль, образы и остальное. И знаешь, почти никто не ответил ничего внятного. Общая мысль: мальчик настолько любил девочку, что сошел с ума и решил ее никому не отдавать. Они поняли основной сюжет, но совершенно проигнорировали детали.

   — Это нормально. Сам знаешь, в театре думать надо над тем, что на сцене происходит, да и смотреть желательно не один раз.

   — В том то и дело, что знаю, но большинство зрителей нет. Им надо за один раз все разжевать, положить на тарелку и прикрыть крышкой, чтобы они сам ее сняли и сами поняли, как там все связано.

   — Не все же такие. Бывает зритель, который читает все как по бумажке.

— Знаю, но такого зрителя мало. А драки ещё эти нелепые? В них же видно, как ваши кулаки замедляются прямо перед лицом…

   — Это же актерская игра. Ключевое здесь как раз – игра, — он продолжал, будто бы не слыша.

   — …Или падения. «Сделай вид, что падаешь, а сам быстро присядь и ляг». Вам же нельзя калечиться. Вы – многоразовые. Почти хрустальные. Сегодня отмоетесь, а завтра снова пачкаться на сцене. Где жизнь-то я понять не могу? Где натурализм? Фальшиво все это. ФАЛЬ-ШИ-ВО!

   — Ты че все о еде-то? – попытался перевести я тему, слегка повысить голос.

   — Не знаю, – хмуро ответил он. – С утро ничего кроме пива во рту не было.

   Мы помолчали какое-то время, затем он встал и сказал:

— Я сценарий один почти закончил. Сыграешь в нем на второй роле?

— А на первой кто?

   — Я, – сухо ответил он.

   — Мастер-класс?

   — Так будешь или нет?

   — Да буду, буду. Куда денусь?

Он кивнул, забрал наши пустые бутылки и, буркнув что-то вроде «Выкину», махнул мне и ушел.

   В следующий раз я увидел его через две недели. Он собрал актеров, с кем работал в последний раз, и объявил, что ставит спектакль по своему сценарию. Все одобрительно закивали, но когда добавил, что сам примет непосредственное участие на сцене, команда немного занервничала. На вопросы по типу: «Зачем?» он односложно отвечал: «Хочу».

   Главным и самым, наверно, странным условием режиссера, что я слышал за всю мою карьеру, было его реальное избиение на сцене. Никакой постановки, игры или ещё чего, а только тупые и тяжелые удары.

   По сюжету, он – обычный работяга, ступивший на черную полосу жизни. Поссорился с любимой – получил от нее со всей силы промеж ног. Нашел приют у любимых родителей – поссорился с ними, ушел ночью из дома и на улице его избили гопники. На поддержку пришел старый друг, но и тот не стал долго терпеть и в соре дал ему в челюсть и выгнал из квартиры. Единственное, о чем попросил режиссер, это чтобы его не били напрямую в голову, по понятным причинам.

   В нас сразу проснулась совесть, от чего поначалу было неудобно даже думать о замахе на столь гениального человека. Все выходило вяло и внутренний стоп-кран, не давал нам сделать лишнего. Но после того, как режиссер после пары ударов поднялся как ни в чем не бывало, и попросил ещё один прогон, все как-то постепенно влились. Таким нехитрым способом он натурально показывал, что жизнь может иногда избить до полусмерти. Все натурально и зритель сам догадывается, в чем здесь метафора – вот и вся задумка.

   Так мы репетировали два месяца. Ожидаемого нами предпоказа в планах режиссера не оказалась. На вопрос «Почему?» он отвечал: «Пропадет эффект неожиданности». Никто ничего не понимал, но и спорить не стали. Он же – мастер своего дела.

   Премьера. Полный зал. Мы отыграли первое действие. Во время антракта он собрал всех и сказал:

   — Чтобы не случилось – продолжайте играть.

   Актеры насторожились.

   — И что это значит? – спросил я.

   Дело в том, что во время репетиции он начисто отказывался играть с нами последнюю сцену. Он ее читал в своем амплуа, но не выходил к нам, а сидел в первом ряду партера.

   — То и значит, — сухо ответил он. — Все под контролем, — на этом он ушел.

   — Что под контролем? — спросила одна из актрис.

   — Все, — ответил я и пожал плечами.

     Последняя сцена. Все, кто по сюжету его избили, собрались в одном месте и беседовали о его будущем. Проходит буквально две реплики и на первом ярусе появляется наш режиссер. Свет сразу же перешел на него. Кадр точно как в фильме «Престиж», где герой Хью Джекмана после исчезновения на сцене вдруг появляется на верхнем ярусе. Наш режиссер двигался по мягкой обивке, на которую облокачивались зрители, и кричал:

   — Ну что? Собрались, значит?

   Мы в шоке. Я, актер с десятилетним опытом работы оцепенел от страха, но благо кто-то из коллег пихнул меня в бок.

   — А что ты думал? Мы тут правды от тебя ищем хоть какой-нибудь! – ответил я, продолжая играть роль.

   — Ты лжец! – вместе прокричали мы.

   — Это я лжец? Да вы себя видели? Кучка лицемеров. О да! Ничем вы меня не лучше… – он нагнулся и достал канат с петлей, он продел в нее голову

   – Хотите правды? Я дам вам правду!

   На этих словах он спрыгнул вниз. Канат натянулся, как стало известно потом, другой конец был привязан к одному из мест, причем на него режиссер купил заранее.

   Зритель ахнул.

   Повторюсь. Полный зал. Люди сидели в полуметре от человека, который сейчас прямо у них на глазах повеситься, но все настолько погрузились в действо, что никто ни смел не то что тронуть актера, а даже лишний раз вдохнуть.

   Вот стоим мы на большей сцене. Четыре недоумевающих актера с почти что выпавшими из орбит глазами и смотрим, как один из лучших театральных режиссеров современности корчится от удушения на премьере собственного спектакля. И знаете, чем заканчивалась постановка?

   Его возлюбленная в слезах побежала к нему, судя по порывы, она действительно бежала вытащить его, а не пыталась отыграть роль. Мне еле удалось удержать ее. После я произнес:

   – Оставь! Он глупец раз думает, что до этого кому-то здесь есть дело!

   Свет гаснет. Зал разрывается в аплодисментах. Овациям нет конца! Крики, слезы, одобрительные свисты, мелькающий мат, кто-то не сдержался. Мы выходим на поклон переполненные этой энергией. От ритма ударов сердце вот-вот должно остановиться! Все красные, счастливые, кланяемся. Нам несут дюжину цветов. Никогда больше я не испытывал подобного восторга.

   И тут зрители постепенно начали обращать взоры к висящему главному герою. Уверен, что у каждого из актеров в голове зациклились его слова, сказанные в антракте, но с каждой пройденной секундой они растекались, как краска в луже. Режиссер все болтался на своем канате до тех пор, пока не стихли последние озадаченные хлопки. Повисла пауза. Кроме скрипа каната ничего не было слышно.

   Вся команда мигом подорвалась к нему, а его сценический отец помчался отвязывать канат. Всеобщий восторг сменился паникой. Театр заполнился криками, люди начали толпиться в проходах и только наш режиссер спокойно свисал с первого яруса над партером, а на лице его застыла легкая улыбка.

   Гениальный режиссер и не менее гениальный одноразовый актер.