Мы продолжаем цикл интервью «Как я стал писателем»: сегодня мы поговорили с Григорием Служителем, ворвавшимся в литературу с дебютным романом «Дни Савелия», изданным в Редакции Елены Шубиной. 

О том, как будучи актером Студии театрального искусства можно примерить на себя иную роль и написать бестселлер, тираж которого уже более 14 тысяч экземпляров, он рассказал главному редактору Bookscriptor Екатерине Писаревой.

57491774_445393806227738_147477636367515648_n.jpg
(фотограф Татьяна Дзельскалей)

– Гриша, расскажи, с чего все началось? Как ты, актер по образованию, попал в литературу?
– На самом деле, литературные амбиции у меня появились раньше актёрских. Я в детстве прочитал «Легенды и мифы Древней Греции» Куна (это и по сей день моя настольная книга) и вот тогда понял, что больше всего мне хочется придумать какого-нибудь героя, вроде Одиссея, и отправить его скитаться на все четыре стороны. Мне было лет восемь, когда вот это желание возникло – создавать. А дальше все по накатанной пошло. Потом я попал в Московскую киношколу и там как-то так получилось, что я решил попробовать себя в актерской профессии    

– Именно в актерской или ты хотел стать режиссером?
– На тот момент эти два желания шли вровень. Потом, поступив в ГИТИС, я был уверен, что скоро переведусь из актерской группы в режиссерскую (курс, где я учился, был актерско-режиссерский). Но довольно быстро понял, что профессия режиссера – возрастная, много чего требует, и я на тот момент просто не был для неё состоятелен. Режиссура – вообще труднейшее дело. Говорят, что учитель – самая сложная профессия, но режиссер – это и учитель в том числе. Я понял, что просто не тяну на тот момент. Там помимо режиссерского таланта нужно быть лидером, учителем, организатором – это очень сложно. Я понимал, что в мои 18 я вряд ли справлюсь с этим…

– Как тебе кажется, что проще: быть актером или быть писателем?
– Сказать, что проще, нельзя. Всё сложно. Но актерское и писательское мышления – абсолютно разные. У меня тогда, когда я начинал, был внутренний диссонанс, мне казалось, что я сижу между двух стульев и мне надо решить, что на самом деле мое. Кстати, я же и в Литинститут поступал и меня к себе на курс брал Анатолий Приставкин. И на сценарный во ВГИК я шел. Это был 2001 год. И в последний момент я решил, что все-таки хочу в мастерскую Женовача в ГИТИС.

– А с чем ты поступал в Лит?
– Для этих экзаменов я специально сочинил подборку рассказов, штук пять-шесть. Но… как бы это объяснить… В общем, я мысленно перечислил своих любимых авторов и понял, что никто из них на профессионального писателя не учился. И тогда я подумал, что если захочу стать писателем, мне никто и ничто не помешает. А вот для актера очень важно сразу оказаться в своей среде, потому что эта профессия коллективная. Каждый день этюды, репетиции, показы. Непосредственное присутствие педагога очень важно для обучения. А для писателя – нет. Главные его учителя – любимые книги. И потом суть литературного творчества – это тотальное одиночество. Как раз главное отличие этих двух путей – в одиночестве: чем больше писатель с детства приучает себя к одиночеству, тем больше у него шансов стать кем-то достойным.

Сложно «обучиться» на актера?
– Мне было 16, я до ГИТИСа отучился год в Щуке, и в тот период у меня были чуть ли не истерики. Еще возраст сложный и мое состояние – все это влияло на то, что мало получалось. Актерская профессия – она открытая, ты в любой момент должен, как у нас говорят, «разложить свой коврик» и показать, что умеешь. Как говорил Михаил Чехов: «Перед тем, как начать играть, ты должен свои мозги повесить на крючок». Писателю этого делать нельзя, а актеру надо. Чехов разделял разум и рассудок – вот последний, по его мнению, вреден. Актер играет нутром, каким-то своим глубинным – сухой рассудочной логики точно не должно быть в том, что он делает.

– В Литинститут долгое время брали только людей постарше, не юных выпускников школ и училищ – а после работы на заводах, поживших, с опытом, чтобы литература была жизненной…
– Понимаешь, актерская профессия не предполагает никакого опыта (кстати, поэты в этом смысле тоже им близки). Вот Евстигнеев, например, – люди, которые его знали, говорили, что он не был интеллектуалом, вообще не читал, но профессора Преображенского он сыграл так, что теперь в этой роли просто невозможно представить никого другого. Тут дело исключительно в фантазии и твоей актерской природе, гибкости. Чтобы сыграть слепого не надо неделями ходить по городу с палочкой, закрыв глаза. Надо иметь воображение. И еще: у актеров и писателей есть такая схожая беда – если они сделали одно талантливое проявление, открыли один прием, сыграли роль, написали что-то яркое, то дальше их начинают тиражировать. То есть от них теперь ожидают тех же самых проявлений. Но к литераторам спрос другой. Это странно прозвучит, но это так – человек, который занимается литературой, несет большую ответственность за то, что говорит и делает.

– Потому что актер развлекает, а литератор воспитывает?
– Да нет, воспитывать уж точно никто никого не должен. Потому что природа актера легче, она ведомая, подчиненная, исполнительская. Актер словом не может убить. Слово писателя гораздо весомее, тяжелее. Другой уровень ответственности – ответственность слова. То, что пишется обладает большей силой, чем то, что говорится. Мне так кажется.  

– Скажи, а в литературе можно обмануть читателя?
– Ну…смотря про какой обман идет речь. В целом, у подготовленного читателя вырабатывается иммунитет.

– А ты сам как писатель обманываешь?
– Мне было бы интересно попробовать обмануть. Но я имею виду технику. Если бы я пробовал себя в разных жанрах, я бы тебе сказал. Я вообще люблю людей, которые умеют в широком диапазоне работать. Для меня один из таких примеров – это Алексей Иванов; классный писатель. Можно писать параболы, можно писать притчи, лить потоки сознания, давать такую вот метафизику и экзистенциальный ужас – если это по-настоящему, это все здорово, но все же круто, когда ты даешь себе задачи жанровые. Другое дело, если проза не выходит за рамки жанра – это другая крайность.

– А ты можешь написать «на заказ»?
– Меня как раз недавно в первый раз попросили поучаствовать в эксперименте, что-то вроде коллективного романа: «#12Война и мир в отдельно взятой школе». Была такая история в 30-е годы, когда Ильф, Петров, Бабель и другие писатели – все по очереди писали маленькие главки одного романа «Большие пожары».

И вот меня попросили поучаствовать в таком проекте. В июне будет презентация на Красной площади в рамках книжной ярмарки. Там много известных имен – Денис Драгунский, Игорь Малышев, Эдуард Веркин – большая, пестрая компания. Драгунский задал тон – но мне еще повезло, я был третьим, не знаю, кто там будет двадцатым: задача у него будет не из легких. Всё это в голове удержать и как-то развить историю дальше. В общем, все это интересно. Плюс было предложение написать рассказ для сборника РБК. Тема: Москва. И вот, получается, тебе дают задачу, и ты должен справиться с ней в жанровом ключе. Я-то любитель расписаться, деепричастные обороты, все дела… Но формат этот подразумевает другой подход, и ты понимаешь, что надо менять свой, как говорится, инструментарий, использовать что-то непривычное для самого себя. Короче, надо плыть к каким-то новым берегам.

– Это же как актерские экзерсисы, только писательские этюды!
– Вот именно! Есть актерские этюды, а есть такие. Это ровно то, о чем мы говорили – мне просто не хочется писать только для того, чтобы подтверждать чьи-то ожидания. Меня читатели уже пару раз на полном серьезе просили оживить Савелия. Написать вторую часть. Зачем мне это?

57936167_2284152631822366_2614566946372321280_n.jpg

– Правда ли, что ты свой роман «Дни Савелия» писал в перерывах между выходами на сцену?
– Нет. Только очень малую часть. То есть да, что-то писал прямо на сцене. 

– Это как?
– У нас есть такая постановка «Битва жизни» по одной из рождественских повестей Диккенса. Женовач предложил такое режиссерское решение, будто весь спектакль – это репетиция. Мы на сцену выходим с карандашом и текстом. Там есть периоды, в которых ты напрямую участвуешь, а есть – когда отыграл и сел на скамейку сзади. И получается минут 15-20 свободного времени. Уйти ты не можешь, покурить там, например, свет на тебе – ты на сцене. И получается, что можно заняться своим делом. Если смотреть мои записи, сделанные на спектакле, то они похожи на записки сумасшедшего.

– Ты пишешь свои тексты от руки?
– Заметки – да. Чаще записываю на айфон. А так только на компьютере. Я просто часто не понимаю сам, что я написал. У меня ужасный почерк. Сейчас снова завел себе блокнот, потому что так быстрее – автокоррекция иногда такого наисправляет, что ничего не понять. А так – быстро стенографируешь мысль, а потом, уже на досуге, можешь ее развернуть. Сейчас я пытаюсь писать пару часов – например, садишься с 8 утра и работаешь за компьютером. Я так более концентрирован, нет перечеркиваний и тому подобного.

– Ты много редактируешь?
– Очень много. Поэтому я в какой-то момент стал писать на компьютере. Я тут недавно свои подростковые вещи смотрел – это безумие: там редактура на редактуре.

Про технические нюансы – сейчас я стараюсь иметь в виду образ предложения загодя. Это лучший способ: ты можешь внести потом какие-то стилистические поправки, но, в целом, лучше заранее иметь образ фразы. Это как у импровизирующих джазменов – самые крутые их них видят вперед на несколько тактов, к какой ноте они придут. Классно – это тогда, когда ты примерно понимаешь, к какой точке ты хочешь прийти: как в актерской импровизации, так и в литературе.

– У тебя есть методика работы? Ты пишешь каждый день?
– Нет, сейчас нет. Но стараюсь. У меня прошлый год был очень трудным, и я много отдыхал.

– А сколько ты «Дни Савелия» писал?
– Два с половиной года, при этом финальную часть фактически написал за месяц. Я понимал, что это дело не оставлю, уже не смогу не дописать.

– Ты кому-то говорил о том, что ты пишешь?
– Никому. Даже поначалу бывшей жене не говорил. Потом я признался ей, но кроме нее – никому. А когда написал больше половины, перешел рубеж, начал, наоборот, всем подряд говорить, чтобы стать заложником своих собственных слов и не превратиться в человека, который всю жизнь «что-то пишет».

– А как твоя книга попала к Елене Шубиной, одному из лучших современных издателей российской прозы?
– Это удивительная история. Я закончил писать роман 18 января 2018 года. Мне удалось показать рукопись замечательной Марине Степновой. При этом я даже не был с ней знаком. Она прочитала и ответила, что книжка классная и что она будет следить за судьбой Савелия. Мне было приятно, я тогда даже не знал, что она ведет семинары в Creative Writing School. Еще Александр Гаврилов дал очень теплый отзыв. И после я уж совсем осмелел и решил обратиться к Водолазкину (а он мой любимый современный писатель), мы были с ним знакомы до этого, но он не знал, что я пишу. И вот я написал Водолазкину. Сказал, так мол и так, вот мой «Савелий», роман уже успел полюбиться Степновой и Гаврилову. В общем, через три недели я получаю от Водолазкина смску: он прочитал рукопись и она ему очень понравилась и «давай вечером по скайпу обсудим». И не прошло и месяца, как мы заключили с Еленой Шубиной договор. Невероятно.

– То есть тебя порекомендовал Шубиной Водолазкин?
– Да. Но он сразу предупредил, что хотя его мнение имеет вес для Шубиной, если ей не понравится, она откажет запросто. Но сложилось так, что понравилось.   

– Ты анализируешь, почему «Дни Савелия» стали бестселлером, почему так резко взлетели продажи, как только книга вышла? Связано ли это с тем, что ты был известен в театре?
– Да ну брось, я не был театральной звездой. Мне кажется, дело в том, что сейчас такое время, когда писатели не знают, как обращаться к своим читателям. То есть либо это какая-то остросоциальная чернуха, которая никому, включая самого автора, не интересна. Утоление каких-то фантомных болей. Либо псевдоисторическая реконструкция. Либо какая-то махровая пропаганда, что-то про политику, все эти поиски национальной идеи и прочий бред. От этого все устали. Ну и мощнейший поток агрессии. Потому что агрессия тоже продается и продается очень хорошо. А есть еще такой подход, когда ты обращаешься к читателю, будучи с ним на равных. Не заискиваешь, не учишь, не снисходишь, а именно что ведешь диалог наравне. То, что у нас Женовач любит называть «сокровенным разговором» (по аналогии с «сокровенным человеком» у Платонова). И, главное, моя книга, понятное дело, не о хвостиках и ушках. Она об ужасе этого мира и его красоте. О потерях и расставании навсегда. Очень многие узнают свои переживания, свои чувства. Узнают самих себя, ассоциируют себя с Саввой. Ведь успех книг, фильмов, спектаклей, по большому счету – это история узнавания самих себя. И еще. Наш мир одержим приобретением, суммированием, преумножением. А мне хотелось рассказать историю о существе, которое только и делает, что теряет. И уличный кот подходил на эту роль как никто. Он у меня такой Жиль с картины Ватто. Мы каждый день что-то теряем, но живем надеждой. Я не собирался никого разжалобить, пробить на слезу, я хотел просто поговорить – людям больше нравится быть не немыми слушателями, а собеседниками.

– А ты чувствуешь обратную связь?
– Мне почти каждый день пишут. Недавно на поклонах после спектакля подошла женщина и передала письмо. Такое объемное, на четыре страницы: о том, как дорога ей эта книга. А ей 72 года! Она честно рассказала мне о том, как потеряла мужа, как переживала это и как ей оказался созвучен мой «Савелий». Или мне писала девочка тринадцатилетняя в Инстаграме о том, что потеряла любимую собаку… Вот моя книга об этом – о вопросах, которые всегда остаются без ответов.

– Ты не хочешь, чтобы твоего «Савелия» экранизировали или поставили в театре?
– Да, конечно, хочу. Но я с трудом представляю, как это сделать. В театре есть такая модная тенденция – когда не знаешь, как ставить текст, сделай чтецкий спектакль. Но мне в эту сторону не хотелось бы идти. Вот анимация – да, при наличии вкуса и возможностей можно сделать все.

– А критика влияет на продажи?
– Не знаю, мне кажется, работает не критика, а сарафанное радио.

– Какая среда злее: театральная или литературная?
– О! Литературный мир несопоставимо злее. То, что критики и литераторы позволяют в адрес своих коллег – для театра это нонсенс. Хотя, казалось бы, работа с текстом подразумевает некоторую, ну если не интеллигентность, то хотя бы интеллектуальность. В театре, в актерском мире, до такого хамства никто не опускается. А извне наоборот кажется, что театр это что-то такое сугубо инфернальное: интриги, шпильки и битое стекло в туфли и прочие глупости. Мир литературы злее.

– Как думаешь, почему?
– Понимаешь, какой бы ты ни был актер, в каком бы ты затрапезном театре не работал, ты выходишь каждый вечер на сцену и вот она, твоя профессия: твой зритель, твоя роль, пускай и крошечная. У актера больше надежды на что-то, ты постоянно видишь своего зрителя и чувствуешь себя востребованным. А в литературе – одиночество и изоляция. Никакого отклика или отзвука. Ладно еще Фейсбук появился, лайки и подписчики – это   ведь тоже хоть какая-то компенсация. Мне Водолазкин как-то сказал: «Будь готов, что тебя будут вначале хвалить, а когда начнется настоящий успех (он его сразу предчувствовал) – те же самые люди будут ругать». Он оказался прав.