Рассказ Евы Виридовой "Совсем другое", присланный в редакцию на разбор, мог бы быть фрагментом хорошего янг-эдалт романа, все больше набирающего популярность в России. Как и у многих наших романов, написанных в этом жанре, в нем чувствуется некая нездешность, европейскость. Современные авторы четко улавливают сегодняшнюю открытость мира, развитие глобализации и космополитизма — отсюда и практика в заповеднике, похожая на приключения в кампусе, которые мы видим в западном янг-эдалте, и практика за рубежом, и имя парня рассказчицы, и даже подборка книг Риты. 

Хорош и открытый финал, создающий интригу: что же выбросила Рита? Может быть, подарок героине или что-то совсем незначащее? Финал работает здорово, заставляя даже перечитать заново текст, чтобы найти разгадку. Правда, при втором прочтении в глаза начинают бросаться небольшие огрехи, например, такие, как, хоть и оригинальные, но неточные сравнения ("Прогресс как абрикосовый соус: сладостно неминуемый и кисловато печальный" — почему соус неминуем?), чего желательно все же избегать в любой литературе, и даже молодежной.  

Но в целом — если автор задумается над тем, чтобы сделать подборку из янг-эдалт романов или цикл, то есть ощущение, что у него это может здорово получиться. 

Совсем другое

Я опоздала, но Рита все равно пришла заранее.

Когда-то она сказала: «Я всегда буду слабее своих привычек — так пусть они будут хорошими».

Этот острый профиль над книгой я не спутаю ни с чем.

Я помню его над учебником по цитологии…

«Не так давно жил профессор, который почти всю жизнь отрицал существование комплекса Гольджи!»

…над „Цветами для Элджернона“…

«Если бы эта книга была написана в семидесятых — ее бы стоило назвать пошлой. Но она вышла до шестьдесят восьмого, и поэтому ей многое нужно простить».

…над „Критикой практического разума“…

«Чего ты так смотришь? Это же не „Феноменология духа“ или что-то вроде того».

…и над „Жареными зелеными помидорами“.

«Красивая история, но отравлена заблуждением, что только плохие люди делают плохие вещи, а хорошие всегда исправляются, стоит только чуть поругать».

Книги менялись быстрее, чем я успевала уследить, но скулы всегда оставались резкими, веснушчатые щеки — немного впалыми, а глаза — сосредоточенными, поглощенными, поглощающими.

Она заняла привычное место, но столик не такой, каким я его помню. Осматриваюсь — заменили их все. Прошлые были узковаты: сидящим напротив приходилось тесниться и держать руки на весу. Прогресс как абрикосовый соус: сладостно неминуемый и кисловато печальный.

Вежливость Риты граничит со скрытностью. В переписке она всегда ведет себя очень сдержанно, поэтому у меня не было шансов сразу понять какое именно «да, как же иначе» мне досталось: то, которое «да, подруга, я соскучилась и с радостью повидаю тебя после почти года радиомолчания», или то, которое «не хочу обижать тебя отказом, но и видеть особенно не хочу». И даже ее «у меня для тебя подарок» ничуть не проясняло ситуацию.

Рита улыбается как «ты не ошиблась, назначив эту встречу».

Ее улыбкам нет числа. Простые, отстраненные, невыразительные, радушные, ядовитые, злые, вопросительные — нет такого чувства, которое Рита не смогла бы выразить улыбаясь. Самую сложную и запутанную из этих улыбок мне довелось увидеть, когда однажды какой-то онлайн-знакомый по шахматам обыграл ее, уже уверенную в собственной победе.

«У него не было шансов отбиться, но он направил внимание на совсем другую часть доски и прикончил меня прежде, чем я успела развернуться. Четкость шага не помогает, когда земля убегает из-под ног».

Я никогда не любила шахматы.

«Привет, пропажа заморская».

Она встает, протягивает руки и требовательно машет ладонями, так что мне тоже приходится подняться и обнять ее. Неудобно: может новые столики и лучше приспособлены для совместной еды, но не для других важных вещей.

Я смотрю на книгу, которую она отложила: на обложке написано „Туннель Эго“. Если только планеты не сошли с орбит, сейчас я услышу…

«Она пытается убедить читателей в том, что их нет. Интересно, но иногда проваливается сквозь ладони».

Ты сменила прическу.

Это косое каре ей идет, но оно так отличается от растрепанного хаоса, который я помню. Рита никогда не пользовалась косметикой, и за волосами всегда ухаживала на отвяжись. Меня удивляло, почему она вовсе не острижет их.

«Ага. Это такой символ перемен в моей жизни».

Много за год случилось перемен?

«Не особенно. В основном внутренние. Про отношения с собой, своей памятью и все такое. Рассказывай».

Я теряюсь. Год в чужой стране вроде как должен был под завязку забить меня впечатлениями, но в голову не приходит ничего интересного. Меня часто посещает чувство, что я не заслужила эту поездку. Из нас двоих именно ты всегда относилась к учебе как к любимому делу, ты горела к нему страстью, а я… просто умею ставить себя так, чтобы мне ставили хорошие отметки.

«В любой непонятной ситуации ищи повод себя обвинить? Избавляйся от этого. Ты подала заявку и прошла конкурс. Тебя взяли, потому что ты умница. Это же просто. Скажи лучше, как там с милкшейками?»

Рита знает мою привычку заказывать их везде, где предлагают еду или питье — в кафе, буфетах, барах, кофейнях, кальянных…

Там с ними лучше, чем здесь. Почти не отказываются готовить, даже если их нет в меню. Никогда не делают из нежирного мороженого и сиропов, что напоминают свои фрукты разве что цветом. А иногда делают так хорошо, что заказывать что-то другое уже и не хочется.

Милкшейк стал точкой отсчета для моего впечатления от заведения. От города. От страны. Наверное, это смешно.

«Серьезные люди измеряют экономическое благополучие, выражая доходы местных в ценах бигмака, и ничего».

Милкшейк становится точкой отсчета для этого вечера.

В отличие от столов, он не изменился с прошлого лета.

Мы говорим, и я теряю счет времени. Мы были так близки, и мой переезд (временный!) не должен был ничего изменить. Но Рита ненавидит быть навязчивой, поэтому писала все реже, а моя привычка забывать о прочитанных сообщениях, не ответив на них — ни разу не помогала. Меня захватили новые впечатления, учеба, люди, и когда я спохватилась — молчание продлилось слишком долго. Перспектива написать Рите ощущалась как нечто пугающее и мучительное. В сухом остатке: с прошлого лета мы списывались раза три или четыре. Но сейчас — сейчас все по-прежнему.

Мы говорим, и впервые после самолета я чувствую, что вернулась домой.

***

Я даже не заметила, как он вошел, поэтому очень удивилась, когда нам за стол принесли две маргариты, которых мы не заказывали.

Рита улыбается как «вижу интересную задачу», подхватывает их и уходит. Она садится к нему за столик, они говорят, но я не слышу слов. Не проходит и минуты, как она возвращается.

«Я сказала ему, что теперь за этим столом целых три маргариты и мне так слишком тесно и неуютно. Он понял».

Она надпивает свой черный кофе без сахара.

«Кстати, его зовут Вик. Так он сказал, по крайней мере. Как и твоего парня, я не путаю?»

Не путаешь. Но это не пижонская кличка, его так родители называют. Кажется, я краснею.

«А твой Вик, значит, не пижон?»

Неа. Он внимательный и вежливый. С парнями всегда тяжело, потому что они будто постоянно на какой-то другой волне, одновременно и где-то не пойми где, и неуютно близко. А с Виком сразу было… удобно. Просто. Ему можно рассказать что угодно: и не страшно, что он не поймет.

«Тебе с ним спокойно? Безопасно?»

Абсолютно. Рядом с ним унимаются все мои тревоги. И главное — я даже не могу сказать, что он делает для этого что-то определенное. Он просто… слушает. И не дает мне накручивать себя попусту. Кажется, будь моя воля — мы бы вообще не расставались.

«Ты от него не устаешь».

Никогда. А еще, что совсем невероятно, он не устает от меня. В каком бы настроении я ни была.

«Наверное, некоторые люди просто созданы друг для друга».

Думаю, важна еще и новизна ощущений. Не зря ведь говорят, что первую любовь ни с чем не сравнить.

Рита ставит на стол чашку, так и не сделав глоток. «Первую? А как же…» Несколько секунд она ищет слова. «Как же то, что было в заповеднике?»

Ну-у, это же совсем другое.

«Разве?»

Заповедник — место, где студенты-биологи проходят практику после первого курса. Мероприятие любимое, и не только за вклад в учебный процесс. Лето, природа, уйма свободного времени, возбужденные воображения… Там пишутся стихи, там признаются в любви, там радуются жизни. Иногородние прибывают немного закаленные общежитием, но местным вроде меня крышу срывает не на шутку.

Однажды я несколько переусердствовала в служении Бахусу и едва не начала половую жизнь, скажем так, не самым удачным образом. Тот парень… Я сейчас даже имени его не помню. Да и едва ли он помнит мое.

«Ваня», машинально выпаливает Рита.

Точно. Конечно, мы тогда чуть не переспали, но даже если бы это случилось — это было бы ошибкой. Голое (прости господи) животное влечение. А ведь главное это душевный контакт, ты же тоже так думаешь, верно?

«Да, конечно. Как же иначе. Хорошо, что у вас с Виком все как надо».

***

Рита достает кошелек.

Брось. Я пригласила тебя, я и заплачу.

Колеблется, но соглашается. «Спасибо».

Тебе спасибо за чудесную встречу.

Рюкзак на плечах, руки в карманах куртки: она готова уйти, но медлит, будто чего-то ждет. Не от меня, скорее от всей вселенной сразу.

Почему-то именно сейчас я вспоминаю об обещанном ею подарке. Без толку — напоминать о забытом намеками времени не осталось. Как-нибудь потом.

«До встречи», говорит мне Рита и улыбается своей запутанной, шахматной улыбкой.

Я рада, что у нас все по-прежнему. Было бы так больно потерять ее.

Она ждет автобус, а лучи закатного солнца гладят ее острый профиль, дерзко проходят сквозь оконное стекло и бесславно гибнут на моих сетчатках.

Я помню солнце на этом профиле прошлым летом, но тогда оно было восходящим. Свет падал под другим углом: ты спала. Мы хотели встретить рассвет, наш последний общий рассвет в заповеднике, но ты его так и не дождалась. Твоя (единственная?) слабость — ты не умеешь сопротивляться сну, твоя железная воля будто растворяется, и какой бы решительной ты ни была несколько часов назад, сонливость превращает тебя в котенка, которому нужен уютный уголок и больше ничего. Холод и жесткая земля сделали твой сон тяжелым и тревожным.

«Завтра… солнце исчезнет… планеты сойдут с орбит… земля улетит в пустоту… ничто больше не будет притягивать…»

Я успокаивала тебя своим теплом, а знакомые слова проходили мимо, неприкаянные. Не симпатия. Не влечение. Не сожаление. Не притяжение. Не забота. Что-то совсем другое. Ты спала на каремате, укрытая моим спальником, солнце уже достало свои лучистые карандаши и принялось за новую страницу своей космической раскраски, и этот рассвет был наш, только наш, мой и твой. Я приватизировала его для нас обеих.

Интересно, принадлежит ли кому-то сегодняшний закат?

Прибывает автобус. Рита достает что-то из кармана куртки и выбрасывает в мусорную урну, а через минуту — исчезает с моих глаз за поворотом.