Текст, присланный на разбор на этой неделе, называется «Разговор». Его автор весьма напрасно скрывается под псевдонимом Том Сойер – но это его право. Единственное, что смущает – безликость. Как при выборе псевдонима (введите как-нибудь в Вконтакте в поиске «Том Сойер» – и попробуйте найти своего), так и в самом рассказе-размышлении. Автор показывает нам героев фактически без какого-либо характера – они похожи на сотню других, которых мы ежедневно встречаем в большом городе. Главные их черты – усталость и скука. 

Нам показывают историю одного разговора – девушки, которая почему-то уволилась с работы, и мужчины, которому также одноко, как и ей. Мы, читатели, не знаем никаких других вводных – ни откуда они знакомы, ни почему их так увлекала работа. В этом скучном мареве тонет весь текст, в котором не за что зацепиться, кроме как за яркий образ Ленина на Ютубе.
  
Хочется порекомендовать автору поработать над текстом, персонализируя его (хотя бы в языковом плане – нельзя сказать, что художественный язык тут вообще присутствует). Пока что это похоже на «сырец», заготовку к чему-то более глубокому и важному. 

По бульвару шел человек и плакал. Ему было 26 лет, и он был несчастлив. Неяркая категория – долгосрочное счастье. Его, возможно, легче увидеть уму, чем чувствам; оно требует осознания и мудрой непритязательности. Счастье или несчастье, прямое представление о котором обретается в детстве, это избыток чувства сейчас, в этот момент. Плачущий человек был несчастлив по-детски, хотя внутренние катастрофы зреют постепенно.

Откроем и то, что это была девушка. Ее высокая фигура с длинными светлыми волосами привлекала к себе внимание, и тот, кто захотел бы описать ее, был обречен снова и снова употреблять слово «мягкость». Девушка слегка сутулилась своими широкими для женщины плечами, двигалась плавно, хоть ей недоставало грации; она была хорошим примером того, насколько по-разному можно быть прекрасной. Лицо ее внушало симпатию, линии его были плавными, глаза несколько малы, но и они были красивы и интересны. Вся эта мягкость нарушалась только относительно большим с горбинкой носом. Однако, он скорее добавлял ее образу яркости и своеобразия, и в конечном итоге все черты этой женщины были гармоничны.

Разумеется, мало что из описанного заметил бы тот, кто прошел бы в указанный момент рядом с этой девушкой. Конечно, она прятала слезы: на ней были черные треугольные очки, и, когда кто-то шел навстречу, девушка делала вид, что поправляет на лбу. Ее звали Аня.

Спустя неделю горе сменилось тревогой. Девушка оставила свою работу, причинявшую ей столько страдания, и теперь не знала, что ей делать. Страх принятия решения об увольнении казался ей раньше главным врагом, смелость – первой добродетелью, а то, что будет после совершений этого шага, виделось замечательным, достойным зависти. Она вспоминала в последнюю рабочую неделю все цитаты, подтверждавшие ее намерения, чувствовала в них правду, почти доходила до решения и вновь скатывалась к распутью. Она смотрела в монитор и ничего не видела, не хотела идти после работы домой, поздно засыпала, с утра просыпалась за несколько минут до будильника и бывала сначала бодрой, а чуть позже сонной и уставшей. Не в силах решиться на увольнение разом, он медлила с выполнением важного задания, желая поставить себя в положение, когда выбора – оставаться или уйти - не останется.

Теперь это было в прошлом. Пустота и растерянность, пришедшие вскоре после ухода, породили потребность в беседе и поддержке. Аня вдруг – это случалось с ней не впервые – обнаружила, как мало у нее друзей (признавать, что их нет вовсе, и остались лишь добрые знакомые, которые бы никогда не назвали ее в числе своих главных друзей, не хотелось). Целые дни стала проводить она в социальных сетях, помогавших немного оттенить возникшее одиночество, и стала писать тем людям из списка друзей, с кем давно не общалась. Как раз в это время ей неожиданно пришло сообщение от одного из таких людей - парня, историю общения с которым Аня могла вспомнить с трудом. Ей пришлось восстанавливать пароль от другой страницы, чтобы понять, кто это. Он спрашивал что-то о месте ее прошлой работы и, узнав об ее увольнении, его мотивах и нынешнем настроении, проявил большой интерес. Переписка была долгой и ценной тем, что оба не могли назвать ее точную цель, удивлялись такому редкому совпадению настроений и время от времени признавались себе и друг другу в ее приятности.

Аня назначила встречу на той самой скамье, на которой она плакала неделей раньше. Ей казалось, что это сильнее вызовет в памяти недавние муки и даст возможность глубже прочувствовать радость освобождения, и это произошло, однако, не так ярко, как она себе это представляла. На нее было приятно смотреть. Основным цветом ее одежды был черный, сочетавшийся с желтыми кроссовками и желтым чокером. Аня пришла слишком рано и от скучного ожидания ей неизбежно сделалось немного грустно. Ото сна на яву ее отвлек задрожавший телефон; на экране было сообщение «Я на месте». Заволновавшись, отчасти потому, что была близорука и боялась попасть в неловкое положение, она ответила и стала делать вид, что делает в телефоне что-то важное, чтобы не щуриться и не беспокоиться оттого, что не может рассмотреть и узнать Артура. Однако, он быстро подошел, начал разговор с пришедшей на ум шутки. Было полседьмого; они расстались полпервого.

Едва ли есть что-то более интересное, чем собеседник, позволяющий тебе утолить жажду невысказанных мыслей, воспринять и отозваться на них. Аня чувствовала свою бестактность, но заполняла собой почти весь разговор. Кто не знает удивительной приятности откровения со случайным человеком?

Разговор этот можно было назвать удачей. Он читал Юнга, Шатобриана, он даже хорошо помнил любимую ей чаплиновскую автобиографию! Ане достаточно было услышать очередную такую приятную новость и, обретя понимающего слушателя, она озвучивала давно просившиеся наружу рассуждения. По временам она поднимала на Артура глаза, видела, как он задумчиво смотрит на нее или перед собой, и удовлетворенно продолжала.

Ей хотелось выговорить все – от чувства несвободы в покинутом офисе, где вместо объединить говорили «замерджить», а вместо достижение – «ачивмент», до того, как далеко они – такие вот молодые мыслители и искатели – ушли от негибкости условности и простоты мировосприятия своих родителей.

На Поварской они прошли мимо музыкального института, в который она приходила как-то одна и осталась впечатлена этой атмосферой совершенно иного дела, студентов, громко репетировавших в коридорах и на лестницах, но не решилась рассказать о том.

Когда молодые люди вышли на Садовое, стало шумнее и голос Ани, так долго говоривший, устал. 

- В той стороне дом Шаляпина, кстати.

Да? Я не знала, – быстро ответила Аня. 

Я и сам не знал. Недавно как-то задумался, как много истории вокруг нас и стал смотреть про это в Интернете. На самом деле много таких мест, надо просто в приложениях или на карте смотреть, так не узнаешь.

А еще, знаешь, так много табличек по городу, мол, здесь в таком-то году выступал Ленин…

Да, да. Заводной был парень вообще. Представь, сколько бы у него просмотров было на Ютубе. «Товарищи, подписывайтесь на мой канал и объединяйтесь!» 

Аня громко засмеялась. 

Этот вечер принес ей легкость и на второй день она впервые за долгое время проснулась в хорошем настроении. 

Мы не из тех, кто пренебрегает вторым планом, а потому расскажем и о том, что представлял из себя этот славный парень. Артур испытал такое же удовольствие, что и его собеседница, однако, это удовольствие лишь на пару часов вывело его из того состояния придавленности, которое преследовало его уже много дней. Он с трудом отдавал себе отчет в его причинах, раскладывая их, но не убеждая себя в том, что нашел ответ. Правда была где-то рядом, но ускользала. Молодой человек был одинок, но имел друзей, он чувствовал пустоту, но находил, что жизнь его вполне благополучна. Книги и занятия были заброшены и, думая о них, он спрашивал себя – зачем? Та работа, тот круг людей, которыми он себя окружил, не удовлетворяли его до конца. Он винил себя, но не мог понять, в чем виноват. Копание в себя становилось тягостным. Как и любой другой на его месте, он решил, что это часть жизни, которую нужно принять и идти в перед; и вот, в какой-то момент идти уже не захотелось. 

В этот вечер его обаяла легкая искренность собеседницы и, улавливая в ее речи знакомые проблемы и настроения, он испытывал удовольствие. Его желание выговориться уступило готовности слушать. Он смотрел на нее и думал, что, быть может, много разбросано по огромной Москве таких же, как он и она, трепещущих человеческих душ, и что давившее его чувство собственной единственности, возможно, глупейшее из чувств. Вот ведь как можно смотреть на жизнь и говорить; улыбаться ей красивой улыбкой и даже, опустившись в грусть, тут же поднимать голову и громко смеяться. 

По дороге домой перед ним возникла картина его унылой, невыносимо унылой квартиры, где сосед сидит за закрытой в свою комнату дверью и на душе сделалось тяжело. Каждый раз в такие моменты он чувствовал силу своей молодости, умение радоваться и наслаждаться. Он знал, что многое может совершить, выполнить большой труд, стать лучше. Только что-то сломалось в груди, устав выносить испытание, и неясно, что с этим делать. Когда Артур заходил в подъезд, на ум ему пришла Аня, и, думая о ней, он не мог сказать, чего ему хотелось больше – ее женского внимания или просто долгих искренних бесед.