Текст «Зоосада» Алины Ш., присланный в редакцию Bookscriptor на разбор, был написан для конкурса короткого современного рассказа «Твист на консервной банке» Creative Writing School. И во многом это дает ключ к пониманию всего произведения. Потому что повествование в нем фрагментарно, как попытка остановить сиюминутное, соткать из множества деталей и историй цельное полотно – но выходит пока не очень понятно. 

Так, к примеру, совершенно неясно, какую мысль хотел донести до нас автор – что происходит? Кто этот герой, ищущий работу «из рук в руки»? Где он оказывается? Для чего читателю рассказывают про животноводческий комплекс и скотомогильник, государство как инструмент насилия, а также упоминаемых в финале людей типа Нины и бабушки Алевтины Михайловны? 

В какой-то момент кажется, что перед нами современная новая драма или вербатим, в котором есть только монологи разных героев – без перебивок, без вводных, без начала и конца. Это завораживающе и интересно, но совершенно непонятно. Как хаотичное переключение каналов телевизора, как подслушанные разговоры в метро. Если целью автора было оставить ощущение – это удалось. Если рассказать историю и донести внятную мысль – стоит подумать, как это смонтировать так, чтобы не было странного недоумения, для чего все это.


Зоосада

— Добро пожаловать в Эдем!

Клон Милы Йовович с апельсиновыми волосами раздавал листовки прямо на входе в метро Пролетарская. А на выходе из метро Белорусская те же ядовито оранжевые листовки раздавал Леголас властелин колец. 1\4 формата А3, глянцевый пластик, скайп, ватсап, сайт, адрес.

Эдем.

7 ступеней.

Смысл жизни, вход бесплатный.

Хочешь стать счастливым?

Счастье в твоих руках.

Животноводческий комплекс с новым взятым в лизинг немецким оборудованием назывался «Счастье». Из Прибалтики привезли черно-белых голландок. Сбалансированный рацион, работники в бахилах и белых халатах. Воду качали из скважин, вырытых на территории комплекса. Вот вода и подвела, еще при СССР недалеко от «Счастья» был скотомогильник, в который скидывали трупы животных умерших от сибирской язвы. Трупы дезинфицировали хлоркой или известью, и присыпали землей. За 65 лет об этом все позабыли, а скотомогильник каждый большой паводок размывала река Лена.

Четверть поголовья сдохла от сибирской язвы. То ли вакцина была просроченная, то ли забыли привить. Неважно почему, но наутро директора, а по совместительству главного акционера, главбуха и 2-х акционеров арестовали. Счета заморозили, комплекс обесточили и всех поставщиков поставили в известность. Органы оперативно среагировали, конкуренты подсуетились. Старший инспектор санэпиднадзора проявился на второй день.

— Что же нам прикажете делать? — замглавбуха мадам невнятного возраста. — У нас даже воды нет, — скотина загибалась в боксах без еды и воды.

— Забивайте.

— А трупы куда?

— Утилизируем на территории комплекса. Копайте от сюдава до сюдава, — инспектор провел черту носком ботинка по подмерзшей грязи и махнул вдаль.

— Усыпить барбитуратами, чего тянуть, зря мучить.

— Где же взять столько? — с надеждой глядя на инспектора.

— Средств в бюджете нет, обходитесь своими силами. Забейте сами… — легко сказать.

— Во-первых нет электричества, а во-вторых... — да все равно электричества нет.

— Главное скотину из комплекса не выпускать, — выдвинув челюсть и прищурившись, — уголовно-наказуемо, статья 249 ука эрэф.

Инспектор уехал, деньги, чтобы рыть яму на 5000 голов, так и не нашлись. Через 4 дня они перестали мычать и вставать, корова в крайнем боксе грызла неизвестно откуда-то взявшуюся метлу. Он стукнул ее здоровым молотком по лбу, а потом воткнул заточенную отвертку между затылочной костью и первым шейным позвонком и на всякий случай провернул на 180о. Бил, втыкал, проворачивал. Бил, втыкал, проворачивал. Бил, втыкал, проворачивал. Еще и еще, и еще. И еще раз… Старая деревянная ручка, хрустнув, отвалилась. Внутрь павильонов он больше не заходил. Его отец был военврачом, дед любимый ученик Боткина, в учебниках челюстно-лицевой хирургии деда цитировали до сих пор. Он стал врачом ветеринарным, потому что люди его раздражали, особенно больные.

— Пишите заявление по собственному. — зам главбуха понизила голос и прикрыла рукой телефон. — Комплекс конфискован и с завтрашнего дня карантин, — акционеры сели надолго. — Не беспокойтесь, оборудование после санобработки, — в Красноярский край, дохлых животных на собачьи консервы, шкуры…

Солнце палило. Купил «Из рук в руки».

— Человеком движут 2 бессознательных начало либидо и танато, секс и смерть. А что такое секс и смерть вместе? Вместе это всего лишь тяга к насилию. Вся человеческая история сплошное насилие. Нам дали заповеди и религию, но что такое Ветхий завет, как не культ насилия, возведенный в абсолют, — симулятор Элан Николай. Группа подростков пришла на капоэйру.

— Вам, прямо до указателя Эдем 2, там налево.

Эдем — бывший зоопарк. Зоопарк закрыли по требованию восточно-европейского отделения Гринпис, не соответствовал международным стандартам. Животных способных к размножению распихали по другим зоопаркам и питомникам. Остальных усыпили. Точнее усыпляют, продолжают усыплять. Начали с крупных млекопитающих, чтобы освободить площади.

Двух подруг и мужчину с лыжными палками увели к Эдему 1. Молча предъявил пропуск.

— Проходи.

— Что такое государство, как не инструмент насилия посредственности над личностью, — адвентисты, сторожевая башня, свидетели иеговы болтались с брошюрками по домам. — Нас зомбируют кино, телевидение и СМИ, — аумсинрике и кришнаиты вербовали новых адептов на улицах. — За нами следят 24 часа в сутки, 7 дней в неделю… — саентологи, дианетики, мун охмуряли массово, стадионами. А теперь Эдем.

— Долго еще? — комитет по борьбе с распространением наркотиков.

— Почему так медленно? — комитет по обороту рецептурных лекарственных веществ.

— Дня три. Увозить не успевают, — сократили персонал и ветеринаров осталось — 1 ед.

Он один. Гринпис запретил частным лицам содержать диких животных в неволе, так бы всех расхватали, а мелочевку в зоомагазины или в унитаз, утопить, как топят котят. Отопление отключили. Рептилии, крокодилы и прочие от холода и бескормицы впали в анабиоз. Халат на вешалке. Вымыть руки. Инъекция пентобарбитала в сердце. Пентобарбитала прислали много. Зебр, антилоп и других копытных шустрый завхоз сдал на колбасу. Слоны, жирафы, буйволы и медведи по габаритам не проходили.

— Анаконду и крокодила оставьте, — от хищников-млекопитающих таксидермист отказался:

— Из бурого шерсть лезет, — вырвав клок, — проплешины, не пойдет, кошки драные, волки, — позорные зеленые, — облезлые.

Рыбу в рыбный, птицу в дары природы, черепах и змей в китайку. А ему снова искать работу.

— Кто сказал, что света в душе столько же сколько и тьмы? Кто сочинил, что у нас есть души? И мы лучше, мы властители живого и вселенная у наших ног лишь возьми. Нет в человеке ни света, ни тьмы, ни души. Мы совокупность своего бытия, пазл из миллиона фрагментов. И стоит единственному кусочку пропасть и нет человека…

Леголас сидел на бордюре и курил, Милы Йовович уже не было. Еще 2 дня и придется искать другое место, но это через 2 дня. А сегодня бутылка Туборга и водки поллитра на дне. И 12-часовой сон. Спал он отлично, едва успевал донести башку до подушки и сны не снились вообще. Ни черно-белые, ни цветные, никакие, хотя в детстве он видел их каждую ночь. Яркие размытые тревожные, пейзажи авангардистов. Старт космического корабля. Какая-то красная земля. Его тень длинная черная с руками плетьми и крохотной головой. Оранжевое небо. Фиолетовая трава. И кошмары-сепия не отличишь от реала. Лестницы в никуда, бесконечные лабиринты, вонючие общественные туалеты — ямы полные говна. Он взлетал и падал и всегда за ним гналась и догоняла толпа. Молчаливая с кольями и факелами. Без лица. Или война. Вспышка. И небоскребы рассыпались, как кубики лего, а картинку города до горизонта огромный ластик стер в пепел и пыль. Во сне он схватил трубу отопления и обжег руку, в Николаевске-на-Амуре, где служил отчим топили на совесть. Зимой морозы минус 30-40. Ниже ближе к Амуру гаражи, 20-тонные контейнеры в ряд, кроме машин, в них хранили рыболовные снасти — сети, удочки, гарпуны, ерофеич, трофеи из красной книги — рыбу, икру, рога, шкуры, сушеный орляк, женьшень. Без лестницы в гараж не зайдешь\не выйдешь, снега выше крыши. Снежные сугробы с двухэтажный дом, снегопады, снежные бури, ураганы, шторма. Изморозь на окнах ледяная сказка. Морозко. Сани, тройка с бубенцами. Снег колючий жесткий скрипучий, из которого не слепишь снеговика и снежки. Снег хлопьями, деревья в снежных шубах и снежинки белые на слепяще белом хрустящем насте, как у Грабаря. Юдоль одиночества и тишины. По крышам гаражей носились полуволки-полусобаки, бродячие псы совсем одичали, озверели и нападали на людей. Не лаяли, выли и выла вьюга, и метель мела. В отпуск офицеры с семьями летали на юга: Ялта, Трускавец, Ессентуки, Иссык-Куль Тамга Очередное звание и отчима перевели начальником интендантской службы в Чирчик.

— В Чирчике жить невозможно, нет квартиры, малярия, жара, оставайтесь во Фрунзе, город зеленый и тихий, хватит школы менять, скоро поступать, — писал редко на дни рождения и новый год, но привозил подарки ему — магнитофон Шарп, джинсы LeviS с кроссовками Reebok, кожанку Hugo Boss, американские армейские берцы со шнуровкой, матери — финскую дубленку и японский пуховик, австрийские сапоги и вообще много всякого импортного барахла. В 83-м поступил в Плешку. В 88-м женился. Ученый секретарь, рецензент его дипломной работы, разведена, москвичка старше на 8 лет, с ребенком. Она носила узкие юбки, темные чулки и лодочки на высоченной шпильке. От ее рук пахло Climat, нарциссами, ландышами, бергамотом, а не скисшей резиной и хозмылом.

— Жаба очкастая, — обзывали ученого секретаря за глаза все студенты. Родные перестали ему звонить, а из Афганистана вывели войска.

— Жаба очкастая. Рыжая ведьма. Змея подколодная. Из-за тебя гнида ползучая, Лида жить не хотела, от операции отказывалась, — пока поздно не стало, — и никому о своей болезни не сказала, — даже матери родной.

— Бабушка, — старая перхоть, — несчастья накаркаешь. Бог он, — не фраер, — все видит.

— Гадина, нехристь, — не упоминай имя господа всуе, — не дай тебе боже пережить собственных детей, — не дай бог любому дожить. Больше к родным он жену не возил.

— Все равно жаба, — Нина сухо сглотнула и продолжила завязывать шелковый красно-черный шарф. Жалкие потуги скрыть подростковые прыщи.

— Покороче стригите, 5 миллиметров. И в кого уродилась? В детстве хорошенькая была. Отнеси назад, где взяла. Я сама, как собака. Зачем тебе блохастая дворняга? Некого любить. Мать люби!

На лето Нину отправляли сначала в лагерь, потом к свекрови в Элисту. Родная бабушка Алевтина Михайловна к тому времени переселилась в подмосковный пансионат, так называли дом престарелых для работников искусства и культуры. А ее квартиру на Лубянке арендовал коммерческий директор водки Немирофф с мужем.