Сегодня нам прислали на разбор произведение молодого автора из Иркутска под псевдонимом Сурик Валентинович. Его рассказ "Утро" – довольно любопытен, написан не без пафоса в интонации, но немного снисходительный тон, который автор выбирает, объясняется тем, что его герой – проживший жизнь мыслитель, собирающийся подводить итоги. В какие-то моменты кажется, что нам показывают альтернативную старость Гумберта Гумберта и Лолиты, где он – богат и успешен, а она – молода и красива. Пользуясь флешбеками, рассказчик вспоминает знакомство со своей пассией и погружает нас в меланхолию воспоминаний. Все это у него удается сделать превосходно.  

Проблемы только в фактологии. Разница в возрасте между героями не настолько велика, чтобы рассказчик был уже дряхлым стариком с прозрачными руками, лицом, испещренным морщинами, и утерянным слухом – как он сам говорит, когда они познакомились, героиня только окончила школу (примерно 17-18 лет), а самому герою было 40. То есть между ними разница – плюс-минус 22 года. В таком случае, как может он быть "отжившим" жизнь, а она – стремящейся на пляжную вечеринку и бегающей на каблучках? Ежели героиня – нимфа без возраста, то имеет смысл как-нибудь намекнуть об этом читателю. Можно было бы подкорректировать возраст их встречи – по поведению при первом столкновении (случай на велосипедах) героиня кажется подростком, не старше 12 лет. Также можно посоветовать подумать о том, что в какие-то моменты текст начинает напоминать переводную литературу (особенно этому способствует, конечно же, имя главного героя – Брайан), но если такова была авторская задумка – создать условное пространство с условными (и кинематографичными!) героями, то в целом все получилось.  

Утро

За окном светает, и небо только начинает зреть над морской гладью; вода мертва, и, кажется, это не пучина, а синяя равнина, запретный плод, сладкое вкушение, земля Геи, ребёнок ещё каких-нибудь греческих богов или ответвление каббалы; я читал много книг и могу назвать сотни, да что там, миллиарды умных слов, которых вы не слышали, столько, сколько звёзд на небе вы не видели.

Я, честно говоря, и сам их не видел. Да и вряд ли уже увижу, хотя до сих пор кажется, что буду жить вечно. Так все мы когда-то думали, но время, что заложено в нас с рождения, встаёт буграми, твердеет, лопается в некоторых местах и покрывает нас гусиной кожей, седыми волосками, тёмными пятнами.

– Ох, Брайан, перестань сидеть с таким лицом, на тебя невозможно смотреть! – её смех слышен отовсюду. Звонкий, дребезжащий, оживляющий, сильный, молодой, настоящий. Я глотаю его и задыхаюсь болевыми стонами.

Пока что о тебе надо забыть. Надо додумать. Домыслить свою чахлую, никчёмно прожитую жизнь. Вот оно, время: в молодости ты либо творишь полную чертовщину, либо не делаешь вообще ничего, имея уверенность в том, что всё успеешь в зрелости, когда будешь умён, успешен и при деньгах. Молодой, ты не думаешь о том, как будешь в старости набивать себя сожалениями. Ты подводишь итоги, а они выходят ещё хуже, чем твои оценки в аттестате, но тебе уже без разницы. Сейчас имеет смысл лишь подвести черту.

Моя пища на тарелке уменьшается с каждым днём, становится всё тухлее и тухлее. Ещё пару лет назад, – хочется верить, что это было не так давно, – я довольствовался стейком в ресторане Берлина, сочной лазаньей на балконе помпезного итальянского паба, и самым дорогим виски в клубе Нью-Йорка. Всё, что мне осталось в напоминание о моей молодости – это еда. Эти холодные, скукожившиеся, впитавшие обратно свой холодный жир, куски мяса. Это была яркая, отгремевшая своё, жизнь, всё ещё кричащая мне что-то издалека, только слов уже не разобрать. Мой слух почти пропал: если кто-то из прошлого вдруг захочет мне что-то сказать, я не услышу.

– Брайан, улыбнись!

Ты танцуешь на потолке комнаты, на его бархатной бордовой обивке, между хрустальными люстрами, утопая в рыжеватых утренних лучах просыпающегося солнца. Боги, как же этот цвет идёт к твоим чёрными каблучкам, платью цвета слоновой кости, маленьким блестящим глазкам. Ты такая красивая.

– Брайан, иди ко мне! 

– Я не могу, милая. Не могу.

Тогда ты сама спускаешься вниз по какой-то невидимой лестнице; а утренний рассвет всё бьёт в окно, заливает длинный красный ковёр, который от камина за моей спиной ведёт в столовую, а затем – в одну из спален. Этот белый, как мне хочется верить, лечебный, ангельский, практически поющий свет натягивается на тебя как тонкий капрон, ложится рябью и делает неповторимой, богиней, и только моей... Ты подходишь, ты так близко, садишься ко мне на колено, и сквозь тонкую ткань я чувствую твою мягкую, словно персик, кожу. Я чувствую своё сбитое дыхание. Биение сердца. Я чувствую, что жив.

– Ты напряжён.

Твои тёплые ладони берут моё пожухлое, испещрённое морщинами лицо, и ты начинаешь его целовать: в лоб, щеки, подбородок, виски, нос, в каждый прикрытый глаз, так и не добираясь до губ. Каждый твой поцелуй отзывается в моей груди тупой болью; мне так нравится держать тебя у себя на коленях, в этом огромном особняке, до потолка набитом дорогой мебелью, древними статуями, свежими овощами и фруктами. Я маленькая рыбка среди храма богатства, плавающая среди золота ложек и вилок, среди густого табачного дыма; рыбка, проплывающая через все спальни, где мы дремали на нежных розовых перинах, проплывающая мимо каждого античного зеркала. Я смотрюсь в них, вижу свои усталые, но всё же блестящие (влажные?) глаза. Может, не всё ещё потеряно? Я умный. Успешный. Богатый. И я не один – я с тобой.

Твои губы ложатся на мою шею и соскальзывают вниз. Ты молчишь. Я тоже. Мой взгляд устремлён в окно, где тихо начало шуметь море, а пена расползаться по песку и убегать обратно в свой дом. Я бы хотел убежать отсюда. Переплавить всю медь столовых приборов в монеты и раздать их бедным, переработать смятые черновики неудавшихся стихов в школьные тетради, перевоплотится самому, отказаться от этого тела, стать свободным и чистым; проснуться рыбаком и уйти в море, целуя каждую божью тварь, что встретится мне на пути, и ликовать перед каждым рассветом. Это была бы счастливая пора моего века.

Но он отжит.

Мои пальцы утопают в белом золоте твоих волос и нащупывают мягкий выпирающий шрам. Я хорошо помню тот день. Тогда ты окончила школу: до выпускного оставался ещё месяц, но занятия уже закончились, ты хорошо написала заключительные экзамены и сразу после последнего звонка поехала кататься с подругами на велосипедах. Тёплый ветер нёс тебя вперёд по лесной дороге, солнце сквозь кроны деревьев пускало лучи. Они пятнами ложились на твои тонкие запястья, крепко державшие руль, на твои худенькие ножки, которые крутили педали так быстро, что за тобой не поспевала ни одна из других девочек. Ты ловко объезжала каждое дерево, в поле без особых усилий взлетала на вершины и тут же со свистом в ушах юркала вниз, как птица набирает высоту и потом таранит воздух. Я не был с тобой, но знал, что так всё и было. Земля любила тебя. Если бы ты захотела летать, она подарила бы тебе крылья, если бы ты захотела плавать, она подарила бы тебе рыбий хвост и жабры, но единственное, о чём ты мечтала – это кататься быстрее всех. И потому ветер дул тебе в спину, на дороге не встречалось ни булыжника, ни ямы, а солнечный свет не бил в глаза, позволяя видеть дорогу. Природа делала всё для того, чтобы ты была прекрасной. И ты была.

Тогда я уже работал в компании твоего отца. Меньше чем за месяц мне удалось доказать ему, что я талантливый работник, заслуживающий доверия и уважения, но если сказать тебе честно, то я не знаю, как я добился повышения. Твой отец был жестоким человеком, и это страшно, когда такие люди имеют право управлять другими, но я был создан для того, чтобы поддакивать и заглядывать в рот, когда другие говорят. Это твоему отцу во мне и понравилось. Он любил таких, как я. Меня было легко использовать, а потом ещё легче давить.

Твой отец ничего мне о тебе не рассказывал, но когда я увидел твой портрет в гостиной, то уже знал всё о тебе и твоей жизни. Знал, что ты не любишь вставать по утрам и после будильника ещё долго лежишь в постели и потягиваешься в дрёме, а солнце не трогает тебя лучами, лишь аккуратно бросает свой бледный свет на стену рядом с кроватью, чтобы ты могла к нему привыкнуть после сна. Я знал, что ты часто опаздываешь в школу, и что никто ничего тебе не говорит; тебе даже плохие оценки ставили редко, и не потому, что твой отец имел крупное влияние в городе... Все понимали: ты – совершенство, и при виде тебя страсть к совершению греха утихала. Люди могли лишь стоять и с замиранием сердца смотреть на тебя. Я знал, сколько за тобой бегало кавалеров, как они провожали тебя до дома, дарили цветы, а потом, лёжа под одеялом, представляли, что одной прекрасной ночью наконец прижмут тебя к стене; но сидя с тобой в кино, они даже руку тебе на колено не могли положить – они утихали перед твоей неприкосновенностью. У тебя самой были дела поважнее этих нежных мальчишек. Ты спешила улыбнуться янтарному, плавящемуся в жарком летнем вечере, солнцу, как можно быстрее добежать до пирса и, усевшись на него, опустить в воду ноги – прямо в сандалиях. Ты спешила слышать птиц, что кричат, взлетая в облака, и собственный пульс – ощущать, как он может оборваться в любую секунду, и как тебе ещё нужно успеть нарезвиться, насмеяться в своём непорочном, чистом детстве. Я знал, что ты не скучаешь по матери, что у тебя есть всё, что тебе нужно, и что со своим уходом она у тебя ничего не забрала; и я знал, что у тебя, как и у любого нормального ребёнка, есть комплексы. Как ты не любишь свои передние кривые зубы, как ты не любишь ходить с хвостом или косой, потому что тогда сразу становились видны торчащие уши. Я знал о тебе всё, ещё не видя тебя ни разу, и позже убедился в том, что не ошибся ни в чём, кроме одного.

Отобедав, мы вышли с твоим отцом на террасу: как он тогда сказал, на воздухе лучше разговаривается и думается, но на самом деле он ждал тебя. Вечерело. Солнце заходило за деревья, небо розовело, становилось прозрачным и, казалось, могло порваться даже от лёгких дуновений прохладного ветерка.

– Знаете что, Брайан... Хочу прочитать вам выдержку из газеты. Это об одной компании. Они наши конкуренты. Начали разрабатывать новый рекламный ход, а вы вот послушайте сейчас меня и скажите, хорош ли он. И если, не дай Бог, да, то что бы вы могли нам предложить?

С этими словами он дёрнул усами и скрылся в гостиной, там поднялся по лестнице на второй этаж и пошёл в свой кабинет – за газетой. Прошло секунд десять, не больше, как вдруг ты показалась на вершине холма рядом с домом и стрелой ринулась вниз по крутому склону. Спицы твоих колёс отражали свет загоревшихся фонарей и блестели, мерцая в темноте; казалось, из-под них сейчас искры пойдут – так быстро ты летела. За тобой неслись твои подруги, но они не могли тебя догнать. Это были соревнования. Ты специально их устроила. Ты знала, что я буду стоять здесь, на террасе, и смотреть на тебя: на то, как развеваются на ветру твои волосы, как ситцевое платье под свистящим ветром обтягивает твои ноги, еле прикрывая их. Многие маленькие девочки мечтали быть принцессами, но ты была королевой. Вся планета застыла, смотря на тебя...

Всё произошло в считанные секунды. Велосипед налетел на бугор и от удара вывернуло руль. Невидимая сила подбросила тебя в воздух, а затем кинула на землю – ты свалилась на дорогу и покатилась вниз, поднимая клубы пыли. Велосипед, звеня, кубарем летел следом, и позже, завалившись на тёмную от заката и прохлады траву, лёг неподвижно, как и ты неподалёку...

Я помню, как быстро оказался около тебя, как положил твою голову к себе на колени, и как мои брюки вмиг стали липкими от крови. Твоё платье, скулы, виски... всё было красным, и я подумал: боже, какая у тебя бледная кожа. Почти что мёртвая. Видимо, никогда ещё прежде жизнь не одаривала тебя злыми шутками, потому что я помню, какое у тебя тогда было ошарашенное лицо. Ты моргала своими серыми глазами, глядела на меня и не произносила ни звука: ты не могла понять, как такое могло произойти, ведь ты просто веселилась и не делала ничего плохого. Ты была так удивлена...

Тогда я сразу полюбил тебя. Я прижимал ладонь к твоей разбитой голове, пытаясь остановить рану, и шептал: нет, нет, не ребёнок ты вовсе... Ты то, чего никто никогда не видел, но я вот – смог; ты то, ради чего этот мир вообще имеет смысл существовать. Он просто неудачно посмеялся над тобой – и он поплатится. Поплатятся все. Твои подруги, что с криками окружили меня. Твой отец, который появился совершенно внезапно и тут же тебя отобрал, забрав в дом и вызывая лекаря... Все они были ужасны. Я оставался сидеть на пыльной дороге и смотреть сквозь покорёженное железо велосипеда. Твоя кровь засыхала на моих руках. Начинали петь сверчки, и исчезал душный воздух, давая свободу вольной ночи. Твои подруги плакали около крыльца, но потом утёрли слёзы и зашли внутрь, чтобы быть рядом с тобой. Я их всех ненавидел.

Твой отец был благодарен мне за то, что я помог ему в тот страшный день спасти его любимую дочь. Он стал уважать меня не только как работника, но и как человека. Это его раздражало, ведь ему куда легче было бы воспринимать меня как удобную подстилку, но ничего не могло пойти против любви к тебе. Я стал появляться в вашем доме чаще. И каждый раз я видел тебя. Сначала ты лежала в кровати, морща лицо, так наигранно, будто ты не хотела глотать горькую пилюлю, а не признавать тот факт, что у тебя сотрясение мозга. Потом ты начала медленно передвигаться по дому, визжа и всплёскивая руками, когда горничная пыталась помочь тебе спуститься с лестницы или взять из верхнего шкафчика на кухне любимое печенье. Твой отец ворчал на тебя: он не одобрял твоей тяги к движению. Но я знал, что если бы не его опека, то ты бы уже давно рванула на улицу и смеялась бы на чистом воздухе, была бы такой неотразимой, волнительной...

Тогда на вокзале жизни для меня прозвучал гудок. Поезд, в котором сидели мои отжитые сорок лет, трогался и уплывал, а я оставался стоять на станции и смотреть ему вслед. Я был ужасным человеком, который за такое большое количество времени не добился ничего. Мои пустые без надежды глаза, серая от уморительной, но пустой работы, кожа, волосы с пробивающимся серебром – такой автопортрет стоял в моей черепной коробке, и вызывать он мог лишь недобрый смех. Его было видно со всех ракурсов, его было невозможно убрать или не замечать. Смотря на него, я поднимался с кровати, чистил зубы, курил, шёл на работу; с тем же портретом я в первый раз пришёл на обед к твоему отцу. Но чувствуя пальцами твою влажную от крови под волосами кожу... не моргая, смотря в твои глаза... Я знал, что ты не умрёшь, что ты выживешь, а тот страшный день останется в твоей памяти лишь грустным моментом, зато для меня – роковым. Мне так хотелось, чтобы ты пришла в мой дом и оживила его. Протёрла пыль на дешёвом комоде, выкинула с полок все ненужные фотографии, сорвала поеденные молью шторы, показывая миру, что я всё ещё жив; чтобы ты наполнила бы воздух собой, а затем посадила меня на кровать, напоила тобою сваренным кофе и до самого утра неумело, но нежно целовала.

Я даже не думал, что такие мысли пошлы и ужасны, потому что я любил. И только эта любовь дала мне понять, что я падаю в бездну.

Сейчас я сижу в кресле: сморщенный, как изюм, в дорогом костюме, со стаканом виски в полупрозрачной от старости руке. Ты лежишь у меня на коленях, свесив ноги с ручки кресла, и щуришься от солнца, которое сквозь марлевые занавески ласкает твоё лицо.

– Девчонкам понравилось платье, которое ты мне купил, – говоришь ты, рассматривая на свету свои ногти. – Ну, то, что красное, с пайетками. Сказали, что хоть ты и стар, но вкус у тебя отменный.

Ты садишься мне на колени, заглядываешь в глаза и в хохоте обнажаешь белоснежные зубы:

– Ты ведь не злишься на них за то, что они так думают о тебе, Брайан?

Я улыбаюсь и качаю головой. Куда мне злиться на них... Они ведь твои подруги.

– А за платье, правда, большое спасибо. Хочу пойти в нём на пляжную вечеринку. Представь: все придут в чём-нибудь обычном и полупрозрачном, и тут я... А знаешь, почему они все боятся в таких платьях ходить? Потому что их нужно непременно носить с каблуками. Ну, это они так думают. Думают, что они будут выглядеть нелепо без обуви. Но то они, а я-то другая, да? Пойду туда прямиком так, босиком, – ты забрасываешь мне на плечо свою обнажённую ногу. – Говорят, туда придёт один молодой политик. Не помню его имени, кудрявый такой. Говорят, он хочет участвовать в выборах, составляет какие-то программы, ну а мне-то что? Главное, что хорош собой. Как думаешь, Брайан, я ему понравлюсь, а? Я ему понравлюсь?

Ты смеёшься, потом целуешь меня в пепельные волосы, потом ещё раз, ещё и ещё; ты спускаешься ниже, выдыхаешь во вспухшую от толстых вен шею, уходя ещё ниже, куда-то слишком далеко, где тело уже начало отказывать. Ты не дожидаешься моего ответа. Тебе он и не нужен. Ты прекрасно знаешь, что добьёшься всего, чего захочешь.

Если бы я мог, то я бы сопроводил тебя. Надел бы свои ботинки из страусиной кожи, накрахмаленную рубашку и смокинг с длинными фалдами. Я бы сопроводил тебя, честное слово. И целовал бы под синевой звёзд, пока губы кровью не пошли бы. Но я так устал. Нет-нет, конечно, ни на какую пляжную вечеринку я пойти не смогу. Пускай этот политик тебя сопровождает. Он наверняка знает, как это делать. Я узнаю его имя, сам позвоню и скажу, куда подъезжать...

За окном ревёт море и начинают кричать чайки, да так громко, что кажется, я сижу на острове среди вскипающих волн, и птицы улетают к горам от грозных туч, что закрывают солнце. Но я всё ещё здесь, в своём особняке. Ты засыпаешь у меня на коленях, набираясь сил перед долгой ночью. Я перебираю твои белые локоны и с умилением смотрю на то дитя, в котором я всё нашёл. Слышится размеренный стук часов. Раньше я его почему-то никогда не замечал. И так нов и жесток был их размеренный такт, что под оглушающий звон маятника зажгло мне ссохшиеся щёки от скудных горьких слёз...