Можно ли в действительности научить человека писать?
Однажды престижный американский университет пригласил Брендана Биэна, который, как известно, называл себя «алкоголиком с пристрастием к писательству», прочитать вечернюю лекцию о своем искусстве. Репутация Биэна, прославленного пьяницы и демагога, сделала свое дело: аудитория была забита до краев, студенты стояли вдоль стен и теснились в проходах. Но пришло время лекции, а выдающийся гость все никак не появлялся. Стрелки тикали — сцена оставалась пустой. Примерно сорок пять минут спустя Биэн, еще более взъерошенный, чем обычно, ввалился в зал, и публика замерла в ожидании, заинтригованная и встревоженная одновременно.
— До-о-обрый вечер, — пророкотал он. — Так, поднимите руку те, кто хочет стать писателем.
Отозвались почти все. Биэн презрительно оглядел этот лес рук.
— Ну так идите домой и пишите, черт вас дери, — сказал он и убрался восвояси.

Ричард Коэн, «Писать как Толстой»


Сегодня мы поговорим о книге «Писать как Толстой» Ричарда Коэна (издательство «Альпина Паблишер», 2018 год). Ее автор — известный редактор, основавший собственное издательство Richard Cohen Books, в прошлом британский чемпион по фехтованию на саблях — виртуозно владеет не только холодным оружием, но и словами. В исследовании «Писать как Толстой» он разбирает на примерах из литературы, на что следует обращать внимание начинающим писателям.



Первый же вопрос, который возникает — можно ли обучать писательскому мастерству на примере автора, которого ты читаешь в переводе? К сожалению, ответ на этот вопрос «Писать как Толстой» толком не дает.

Льву Николаевичу посвящена примерно одна десятая книги, основной акцент сделан на аспектах, напрямую не связанных со стилистикой и языком. Творчество служит лишь одним из сотен примеров — тех самых «техник, приемов и уловок великих писателей». Так Коэн рассказывает о том, как работал не только автор «Войны и мира», но и Марк Твен, Марсель Пруст, Джордж Элиот, Уильям Фолкнер, Джулиан Барнс и многие другие писатели, получившие мировую известность.

В эрудиции автора также сомневаться не приходится — будучи не только теоретиком (читал цикл лекций по литературному мастерству в университете), но и практиком (редактировал тексты Энтони Берджесса, Джона ле Карре, Себастьяна Фолкса etc), он точно знает, о чем говорит. На каждый обсуждаемый элемент работы над текстом, на каждое мнение и на каждый термин у него найдется практический пример из литературы, цитата автора или и вовсе комичная история.

Причём примеры яркие, хлёсткие и к месту — поэтому книга увлекательна. «Писать как Толстой» можно использовать как хороший источник иллюстраций к явлениям и понятиям. Содержание охватывает широкий спектр вопросов за относительно небольшой объем, пусть и не углубляется в детали — речь заходит и о технике потока сознания, и о применении психоанализа при придумывании персонажей, и об истории плагиата и этичности заимствований, и о технических приемах и написании диалогов, и о сценах секса, и о многих других аспектах писательского мастерства. Факты, цитаты и описания значимых произведений развивают эрудицию, а объяснения базовых понятий в теории литературы могут помочь начинающим авторам на практике.

Приведем в качестве примера содержания небольшой конспект идей из первой главы, которая посвящена первым предложениям книг — тому, как стоит начать произведения.

Зачины автор делит на три типа:

  • «Захватчики»: «умышленная попытка автора увлечь читателя с первого предложения или, возможно, первого абзаца».

  • «В ночь, когда Винсента подстрелили, он уже чувствовал нависшую угрозу».
    «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое».

    Подвид — «Вот он я», рассказчик хлёстко представляет себя. «Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы». Минус — иногда автора сразу начинают ассоциировать с рассказчиком.

    Подвид — «шокирующие». «Настырный сукин сын, подумал Джек Торранс». Минус — надо выдерживать уровень шока и дальше.

  • «Пригласительные». «Такие вступления не стремятся поглотить наше внимание, а неторопливо, почти куртуазно (cortesia — учтивость, радушный прием) заводят нас в свой мир». 

  • «Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме». Минус — не всех «зацепит» сразу, но зато от автора и не ждут свершений сразу.
    Популярный подтип — сделать читателя свидетелем окончания разговора.
    «— Да, непременно, если завтра погода будет хорошая, — сказала миссис Рэмзи. — Только уж встать придется пораньше, — прибавила она».
    Телескопирование — описание места действия крупным планом.
     
  • «Завлекающие». «Призваны завлечь, как правило, либо своим тоном, либо оригинальностью». 

  • «Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился, как провел свое дурацкое детство, что делали мои родители до моего рождения, — словом, всю эту давид- копперфилдовскую муть».
    «Здесь едят и пьют без всякой меры, влюбляются и изменяют, кто плачет, а кто радуется; здесь курят, плутуют, дерутся и пляшут под пиликанье скрипки».


Семь сюжетов по версии Кристофера Букера:

  1. Одоление монстра (противостояние чудовищу);
  2. Из грязи в князи (неприметный человек оказывается в центре внимания и демонстрирует примечательные возможности);
  3. Искание (достижение цели);
  4. Путешествие туда и обратно (герои попадают в чужой мир и пытаются вернуться);
  5. Комедия (миру должна быть явлена спасительная истина);
  6. Трагедия (герой испытывает соблазн или принуждение совершить действие, по тем или иным причинам дурное или запретное);
  7. Перерождение (герой попадает во власть тёмной силы, но высвобождается в финале). 

Ричард Коэн говорит, что с таким делением можно поспорить, но он наводит на важную мысль о том, что базовых сюжетов ограниченное число.

Закончим обзор несколькими хорошими цитатами из книги.

«Повествование от первого лица может приближаться к потоку сознания — это понятие было введено в «Научных основах психологии» братом Джеймса, Уильямом, для обозначения повседневного течения человеческих мыслей и переживаний: «Сознание, следовательно, не представляется самому себе порезанным на куски… Оно не складывается из сочлененных частей — оно течет. “Река” или “поток” — метафоры, которые описывают его наиболее правдоподобно». Литературные критики вскоре позаимствовали термин и стали применять его к любой писательской попытке сымитировать этот процесс, назвав ранними образцами потока сознания монолог Молли Блум и размышления миссис Дэллоуэй, но усмотрев его зачатки в творчестве Эдгара Алана По и даже Лоренса Стерна. В каждом из приведенных случаев читатель проникает в личный мир героя, погружается в него, не отвлекаясь ни на других персонажей, ни на самого автора, и это придает повествованию особую интимность».


«Как-то раз, в конце 1850-х гг., Иван Тургенев приехал ко Льву Толстому в его имение Ясная Поляна и был приглашен хозяином в хлев, полный разных животных. Вскоре он выскочил оттуда и быстро вернулся в дом. Позже Тургенев жаловался другу, что Толстой подходил к каждому обитателю хлева — будь то лошадь, корова или утка — и рассказывал о характере, любовных отношениях и семейных связях животного. «Это было невыносимо! Он знает, что я не могу придумывать персонажей так же легко, но тут он проделывал это с целым зверинцем».


«В двух более поздних письмах друзьям он признавал, что находит толстовские описания охоты, катания ночью на санях и подобных сцен «удивительными, прекрасными», что «это первый сорт, и подобного Толстому мастера у нас не имеется», но сетовал, что «историческая прибавка, от которой собственно читатели в восторге, кукольная комедия и шарлатанство… Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он все об этом знает, коли даже до этих мелочей дошел, — а он и знает только что эти мелочи. Фокус, и больше ничего, — а публика на него и попалась».


«На самом деле то, что Тургенев называет «фокусами», помогает экономными средствами передать особенности персонажа и является важной частью писательского инструментария. В случае с Толстым пальцы, которыми быстро шевелил приказчик, заложив руки за спину, или ряд крепких зубов Вронского что-то говорят об этих героях (так же как и — вопреки мудрому изречению Джулиана Барнса в эпиграфе к этой главе — «блестящие серые глаза» Анны), и притом данные характеристики не доходят до нарочитости, потому что содержат в себе заряд ровно той мощности, которая необходима. Энергия их создателя уберегает такие детали от инертности. Мы мало что знаем о внешности Анны — нам сообщают только о некоторых ее отдельных чертах — и не получаем полного описания Каренина, но посмотрите, каким его видит жена...»


Алексей Мелихов