Среди множества текстов, присланных в редакцию Bookscriptor на разбор, был один, стоящий особняком – рассказ «Папа!» Ирины Чусовитиной. Видно, что автор использует ресурсы собственной памяти (актуально вписываясь в современный литературный тренд), создавая очень душевный, теплый, обаятельный текст о родном отце – такой траурный панегирик. И даже в самом названии, перекликающемся с фильмом Аронофски «мама!», есть какое-то потаенное восхищение, призыв, обращение. И хотя этот текст самодостаточен и не требует читателя – он обращен вглубь себя – тем не менее в нем есть художественная ценность: в рассыпанных по полотну рассказа деталях, точных замечаниях, в самой истории, в характерах. И единственное, на чем спотыкаешься, это неуклюжее начало с формулировки «лет точно 35 назад». Но дальше подобной неловкости нет – автор сохраняет ритм и довольно умело ведет повествование, фактически ни разу не сбиваясь. 

«Папа!» 

Лет точно 35 назад, нашу 102 группу студенток пединститута, как и весь первый курс филфака, в сентябре отправили в колхоз в К…ий район. Картошкой меня не напугаешь: и дома огород, и в школе на картошку ездили, а вот быт наш спартанский… Удобства на улице, матрацы из соломы, утром умываться приходилось холодной водой, а в ней льдинки плавают. Не скажу, что плохо кормили, но картошка в молоке приелась нам уже в первую неделю. А в деревенском магазине окромя «Завтрака туриста» да «Бычков в томате» ничего. Так что мы, 16-17 летние институтки, скучали по сладостям. Домой не позвонишь, чтоб везли килограмм «Ананасных» или хоть «Фруктово-ягодных» (сотовых не было). Да и машина была в те времена роскошь, а не средство передвижения.

И вот утром повезли нас на автобусе в поле, а я в заднее стекло вижу машину с тёмной кабиной и зелёной будкой № 54-34 да как на весь автобус закричу: «Папа!» Староста наша аж прослезилась, как я трогательно кричала. Это папу в командировку отправили! (Он у меня шофёр.) Вот по пути сюда заехал, привёз конфет разных, печенюшек, сгущёнки, колбасы и про хлеб не забыл. Всей группе хватило.

И так всю мою жизнь: «Папа!» И он тут: и на покос в деревню приедет, и к внуку пригонит, подарков навезёт.

Каким он был? Одним словом и не скажешь.

Прошёл Крым, и рым, и медные трубы. Не принято, что ли, было рассказывать о прошлом, или мы, молодые, не больно слушали тогда. Знала, где родились мои родители, учились, где сейчас работают. Пожалуй, и всё.

Родился папа под Тулой. Маленький был, когда фашисты их город заняли. Он спрятался в подполье, чуть немец его не застрелил. Бабушку и деда по отцовской линии только на фото видела.

Служил папа Лёша в армии на флоте. Добрых 90 кг! Невысокого роста, но крепкий, коренастый такой. Много рассказывал о том, куда их корабль ходил.

Чуть к лету солнце греть начинает, скидывал рубашку – никогда не сгорал. За лето становился бронзовым.

   Работал на машине, возил товар, в командировки ездил. Если один, без экспедитора, то я не отстану: «Папа!». В 3 ночи встаём и покатили в Свердловск. Не было моды в те времена на женщин-водителей, к баранке меня не тянуло. А вот ездить с папой любила.

Прозвали папу Цыганом, за его умение уговорить и выпросить всё, что ему понравится. Не даром, конечно. Но слово «дефицит» было тогда в обиходе. Сколько радости, когда удавалось вещь какую-то дефицитную «достать». Из-под прилавка. У мамы было голубое шёлковое платье с цветами по подолу, такое же было только у директора базы. Папа постарался, выцыганил для своей Тамары.

Тогда слово «блат» было в почёте. Это сейчас не интересно. Не знаешь, что подарить, чем угостить – всё есть. А тогда, чтоб книжку Дюма купить, «Три мушкетёра» или «Граф Монте-Кристо», надо макулатуры сдать или блат иметь. Папа мог купить всё: туфли, мебель, книги, продукты, но на тогдашние зарплаты не расшикуешься.

     Не бедствовали: бульон на косточке, чай с пряниками. И ковёр на полу, и хрусталь в серванте. Без машины собственной, без поездок на море.

   Плохо это или хорошо жили мои родители, но после себя оставили добрую память.   Подарили жизнь мне, души не чаяли во внуке. В детстве я не слышала, чтобы они ссорились. Это потом мама призналась: на улицу в дровенник ругаться уходили, чтоб не при ребёнке. А кто без этого прожил? Не слышала я, чтоб говорили друг другу про любовь.

Да вот решил раз папа Лёша брата попроведать. До Алтая на поезде двое суток, ну, там погостит – неделя, минимум. Когда, думаете, он приехал? Через четыре дня папа был дома!

– С братом повидался и обратно. По вам с Иришкой соскучился, – не дожидаясь вопроса, что так быстро вернулся, сказал он.

   И кака-така любовь?

    Мной даже гордился, баловал. Никогда не кричал на меня. Тем более – бить! В начальных классах училась, что-то крепко провинилась: может, костёр в передбанке разожгла. Взял ремень в правую руку, левой махнул, ремень бросил и засмеялся.

   Как-то нашёл на дороге 25 рублей. По тем временам, когда булка хлеба белого 20 копеек стоила – сумма большая. Так он не утаил, не бутылку себе купил, а мне медведя заводного. Ключик повернёшь: мишка заревёт и бочонок с мёдом ко рту подносит.

   После меня мой сын медведем играл. И сейчас стоит медведь на книжной полке, бочонок держит, только ключ поверни – заревёт, и ну лапками туда-сюда. Может, и мой внук посмеётся, глядя на то, как мишка мёд ест.

    Жадным папа никогда не был, готов был помочь, поделиться, отдать, что попросят. «Не люблю, когда умрут и смотрят», – запомнилось мне. Это о таких, кто отошёл от дел, нахватался, а всё норовит указать да к рукам что-нибудь прибрать.

    Так сказанёт, бывало, как отрежет: «Родилась скотинка с лысинкой…» (дескать, не исправить плохого человека).

   Любил читать. В отпуске, бывало, до утра мог с книжкой пролежать. Крылова цитировал:

- Лев пьяных не любил, сам в рот не брал хмельного,

Но обожал подхалимаж…

      Шофёр, а брючки всегда наглажены, ботиночки начищены. И печатка на пальце.

      Чай пил с конфетой. Любил карамельные «голенькие» с ароматной повидловой начинкой – «Дунькина радость».

      Может, что и не умел. Но для меня он самый лучший. Ведь он мой папа. Ведь это он возил нас с мамой и большую шумную компанию летом на речку. Купались. Плескались. Обязательно разводился костёр, и папа Лёша варил вкуснейшую уху с дымком, плескал в готовую 50 граммов водочки. На нас, детей, это никак не отразилось. Ни я, ни мои друзья-подружки алкоголиками не стали, скорее, трудоголиками. А ещё мой папа варил грибы. Собирали мы их с мамой, а он варил. Это был целый ритуал.

   За нашим домом были гаражи, сарайки, небольшой лесок и диск от большого колеса. Внутри диска папа разжигал огонь, как на плиту, ставил таз с груздями или опятами.

   Пахло пряностями, лесом. Грибы кипели, папа счерпывал пену, подбрасывал дров и наливал по 50 граммов водочки всем желающим. Сигарета у него висела на нижней губе, что означало лёгкое опьянение.   Папа насвистывал или напевал, а возле колеса уже мирно посапывал сосед. «Папа!» - ворчала я. Но грибы были сварены.

    Всегда с мамой всё вместе делали. Она в машинку бельё складывает – он полощет. Папа и обед сварит, и пол помоет. Не гнушался «женской» работы. А какую картошку жарил! Сало на сковородке шкворчит, он картошку режет скибочками (это он так длинные кусочки называл). Поджаристая, одна от другой, с лучком. «Папа! Вкуснятина какая!» – уписывала я за обе щеки.

   Я, пока папа не заболел, не умела блины печь. Потом пришлось учиться – внуку блины подавай!

   Не только нас с мамой, женщин от работы тяжёлой оберегал, помочь старался: в огороде с друзьями картошку убирают, видит, Валентина Ивановна за мешок берётся. Не даст!

– Не женское дело мешки ворочать!

Недавно от Татьяны, тёти Валиной дочери, услышала:

– Любила я с дядь Лёшей картошку копать. Он не просто подкопнёт, всю достанет из земли, только в ведро складывай.

   Жалел женщин.

   И молодые водители вокруг него кучкой держались, дядькой звали. И подскажет, и поможет. Весёлый, подшутить любил, но не зло.  

Когда внук родился, первый пригнал в роддом. Медсестре пачку сигарет в шутку протягивает: «Внуку передай, чтоб сигареты не стрелял». «Ну, папа!» – моему возмущению не было предела.

    Маленький Гоша, сын наших друзей, звал его ДЯДЯ Лёша. «Да какой я тебе дядя, я по возрасту уже дед», – пытался переубедить он Гошку. «Не, – возражает тот, – ты не настоящий дед, у тебя внука нету». Когда стал настоящим, отзывался только на «дед».

– Вова, ты почему в садик не ходишь? – спрашивали у внука.

– А я на пенсии, – отвечает четырёхлетний Вова, гордо шагая рядом с дедом.

Как-то слышу, Вова зовёт деда: «Пойдём покурим». Отрывает от бамбуковой шторки (красивая была, в цветочек) одну палочку и к печке. Садится на пол и вид делает, что покуривает.

Давно было, внучку уже 30 лет в феврале, и он не курит.

Когда папа заболел и слёг, не верилось, что больше не встанет. Мама мужественно ухаживала: откуда только силы брались.

Адские боли: даже простынёй закрываться не мог. Но папа ещё поддерживал и подбадривал всех. Болезнь больше года убивала всё внутри, кроме доброты и любви к нам. Последнюю ночь я простояла возле него на коленях, шепча: «Папа!..»

Человек чувствует, когда уйдёт. Наверно, Господь подаёт умирающему знак, только говорить это тем, кого он оставит, нельзя. Очнувшись, он спросил:

– Что не спишь? Может быть, следующую ночь спать не придётся.

Да, возле покойного не спят. Вспоминают хорошее о нём, смотрят последний раз, стараясь на всю свою оставшуюся жизнь сохранить любимые черты в памяти, шутят сквозь слёзы. И это вполне нормально: ведь говорят о живом человеке. Не надо рыдать и рвать на себе волосы. «Жалеть надо живых», – говорил всегда мой папа.

Сегодня была на кладбище: оградку покрасить надо. Родители похоронены рядом. В траве, возле могилы папы, ягодка земляники. Для кого-то вырастил, может, знал, что приду, или ждал. Нет, одной на кладбище не жутко (пытаюсь предугадать вопрос читательниц). Да и народу вокруг столько лежит.

А вон живые ходят. Большой уже, а бестолковый ребёнок кричит что-то родителям.

Не надо здесь шуметь, мальчик. Видишь, люди отдыхают: кто от груза лет прожитых, кто от болезни страшной, кто от житейской суеты. Лежат все рядышком. Солнышко светит, птицы тихонько поют, шишки в траву с сосен падают.

Вон мужик какой-то странный с корзинкой идёт, себе под нос мурлычет. Не страшно. Да и попробуй меня обидь – я, как раньше, чуть что сразу: «Папа!»

…На 1 курсе по выходным тянуло домой. Поезд приходил ночью, последний рейсовый автобус его дожидался. А от остановки до дома – рукой подать. Да и посёлок небольшой, многие друг друга знают. В автобусе рядом оказались двое незнакомых парней. Слово за слово – проводить собрались.

– Да я и одна дойду.

Но они на моей остановке выперлись и тащатся за мной. Страху нет. Дом в десяти шагах. И тут один меня хватает. Не стала дожидаться, что они хотят, как заору:

– Папа!

И через секунду из подъезда в семейных трусах и босиком вылетает мой папочка. Их как ветром сдуло.

А однажды шли мы поздно вечером с мамой. Дорогу переходим, а к нам подкатывают двое на мотоцикле.

– Девушки, с вами можно познакомиться?

С ответом я не задержалась:

– А вы знаете, кто мой папа?

Знакомиться им явно расхотелось, уехали.

Так кто же был мой папа? Да отец, любящий свою дочь, НАСТОЯЩИЙ ПАПА.

Он о смерти говорил, как о чём-то житейском. Он шутил, показывая вверх, что там будет хлеборезом и всем знакомым по блату станет давать горбушки (известно, корочка и сытнее, и недопечённой не бывает). Слова его всерьёз я не воспринимала, а потом и забыла.

Считается, что душа умершего только на сороковой день определяется. Я практически не вижу родителей во сне – не беспокоят они меня. Но хотите – верьте, хотите – нет. После сорокового дня вижу во сне: «Папа!»

Идёт в ветровке, брючки со стрелочками. «Спасибо, – говорит, – всё хорошо сделали. Меня назначили заместителем министра, а по совместительству – хлеборезом».

В какой-то передаче я слышала, что души умерших становятся облаками и летают над землёй, пока о них кто-то помнит.

Я помню вас, мои родители, вас помнит внук, он расскажет своим детям о нас. Так что полетаем: «Папа!»

 

Переходите в редактор и начните писать книгу прямо сейчас или загружайте готовую рукопись, чтобы опубликовать ее в нашем каталоге!