Мы вновь возвращаем рубрику «Разбор рассказов» для начинающих авторов. Присылайте свои тексты на award@bookscriptor.ru. Раз в неделю мы будем публиковать по одному рассказу на сайте и давать обратную связь, советы и рекомендации. Жанр неважен, объем не более пяти страниц А4 шрифтом 12 Times New Roman.


Рассказ Филиппа Хорвата «Иллюзия» поначалу кажется незамысловатым: написан от первого лица, простым языком, без особых литературных изысков. Сюжет можно пересказать парой предложений: главный герой встречается в центре Москвы с неким буддистом Евгением 7 июня, в разгар праздника дуань-у цзе. На фоне людского хаоса герои, словно делая реверанс одновременно в сторону Пелевина и Селинджера, обсуждают такие важные темы как буддизм, понятие греха, человеческую сущность и границы допустимого. 

Автор, явно не лишенный дарования, умело погружает читателя с места в карьер – без особых предысторий. Динамичное первое предложение («Личико курносой симпатичной девчонки, мелькнувшей в толпе, не выражало ничего, кроме смертельной тоски, в которой, видимо, проглядывало её отношение к словам чересчур говорливого собеседника») выстроено точно: глаголы, причастие, противопоставление внутри предложения «смертельной – говорливой» – все это как бы влечет за собой будущее повествование, подобно головному вагону поезда. 

Динамика происходящего вокруг перебивается философскими медленными разговорами – очередное противопоставление того, что происходит извне, тому, что разворачивается между героями. В целом автор держит повествование, есть очень точные замечания («до чего ж все-таки приятно обличать с невидимой кафедры мнимой морали нечто абстрактное, прямо к тебе отношение не имеющее»), а вот провисать все начинает только когда в текст врываются надуманные образы – например, мужчина, который «кажется, даже не слушал мутузящую его в бок кулачком даму, клекотавшую в тихой ярости», «в дымовину нализавшийся натовец» или вообще неведомый «авелюровый браслет» (что это?). Избавься автор от этих ненужных описаний, прихватив по дороге еще «невидимую слезинку смешливости» и «безумный зрачок вращаемого ненавистью левого глаза» – рассказ получится крепким и хорошим, таким, что можно будет услышать «хлопок одной ладони» в любопытном финале, который уже придумал автор.
  

ИЛЛЮЗИЯ

Личико курносой симпатичной девчонки, мелькнувшей в толпе, не выражало ничего, кроме смертельной тоски, в которой, видимо, проглядывало её отношение к словам чересчур говорливого собеседника. Мой же собеседник, крепко подцепивший меня за руку, был на редкость молчалив, и тлеющие угли разговора поддерживал в основном я.

—… таким образом, мне неинтересно понятие греха в его классическом, религиозном аспекте. Что это такое? Ничего — абстракция, фикция, пыль, фьиу — и нет его. Согласитесь, дорогой Евгений, гордыня, зависть, гнев, уныние, алчность, чревоугодие и похоть — это же просто в нашей природе. Уберите это, и всё закончится, исчезнет человек.

Над головой деловито прожужжал полицей-дрон, и Евгений, презрев обильно плывущие навстречу по Моховой людские реки, резво стянул меня вправо, в устье Большой Никитской, — тут было потише и поукромнее, только резкий ветер неожиданно шлёпнул под ноги обрывки дурацких афиш.

— Вам, буддистам, так вообще отлично. Нет понятия греха, не нагрузил Гаутама человека этим мешком с сомнительными подарками…

Он резко перебил:

— Можете считать сансару грехом.

За спиной что-то со свистом бахнуло, — кажется, запустили салют. Ну да, ну да, сегодня же у них дуань-у цзе, праздник с величаво фланирующими по Москве-реке армадами драконьих лодок, поэтому и люди вокруг все немного навеселе, некоторые наряжены в маски. Страшные, пугающие в неоновых уличных отсветах наступающей ночи, были они похожи на зверей, и иногда — в масках же зверей.

Помусолив в голове слова Евгения, я аккуратно ответил:

— Не знаю насчёт сансары, это вы хватили, имхо. Но вообще, будь я правоверным буддистом, и там бы не удержался, — проклял к чёрту всех ваших будд, сутры и прочую тягомотину. Уж такое настроение у меня сегодня. А вот что такое настоящий грех — так это каждый выбирает для себя сам. Понимаете, Евгений? Человек — безответственная скотина, но при этом, в голове у каждого сидит какой-нибудь звонок или органчик, если хотите, который ответственно напоминает о личном, индивидуальном грехе. И этот звонок заставляет думать всегда, вцепиться мыслью, и молотить, пережёвывать неприятное в себе, а оно ведь точно неприятное, колющее, ибо — грех, грех…

Навстречу шагнула интересная пара: он — уставший, скучающий мужчина в возрасте, с выпорхнувшим из-под куртки непослушным кончиком шарфика; она — чуть помоложе, красивее, но явно стерва, говорливая и, наверное, глупая. Мужчина, кажется, даже не слушал мутузящую его в бок кулачком даму, клекотавшую в тихой ярости:

—… и если бы не Оля, близко к тебе бы не подошла. Я всё ради неё, а ты как осёл, — упёрся в свои ворота, и хоть бы раз помог…

Наша с Евгением передышка в беседе, к тому же с отвлечением на чужой разговор, сбила с толку. Мысль иссякла, и я физически почувствовал усталость оттого, что нужно снова искать утерянную нить, а потом думать её, развивать, куда-то уводить и в чём-то убеждать хотя бы и молчаливого Евгения.

Тут он на помощь пришёл сам, — интеллигентно хмыкнув, поднял руку, бренькнув авелюровым браслетом на запястье, сказал:

— Очень хорошо. Речь продуманная, от души. Или готовились? — Ещё раз хмыкнув, продолжил, — Впрочем, неважно. Но меня покусывает любопытство — а в чём ваш-то индивидуальный грех?

Что ж, вполне ожидаемый вопрос. И я мог бы ответить честно, однако… На то он и грех, что раскрывать его перед кем-то было бы тяжко. Даже перед Евгением, а его я знаю давно, мы же считались в некотором роде друзьями, хоть и вращались в совершенно перпендикулярных вселенных.

Да, для отвлекающей маскировки у меня было заготовлено довольно банальное, наспех придуманное и скучное оправдание. Которое и грехом в моём высказываемом сегодня понимании назвать-то сложно.

Поэтому я исповедался негромко, делая вид, что сам стыжусь произносимых слов (а стыдился, скорее, того, что приходиться нести чушь):

— Ну, видите ли… Я ненавижу людей. Не удивляйтесь, Евгений, это выстраданное чувство. И не потому, что мне всего лишь двадцать один и я иногда ещё слушаю панк-гроб, а просто… ну вот верите ли — ненавижу я людей.

Я глянул искоса ему в лицо и поймал этот взгляд. Недоверчивый, как будто улыбающийся, — взгляд снисходительного человека. И понятна ведь сейчас эта снисходительность…

Между тем бурлившая вокруг Большая Никитская не сдавалась и всё подсовывала какие-то шикарные типажи фриков. Впереди, к примеру, выплыл в дымовину нализавшийся натовец, — вихляя вправо-влево метровыми зигзагами, он отчаянно крыл прохожих непотребностями из какого-то жёсткого, но смутно угадываемого славянского диалекта.

Обломилось и нам. В самый последний момент, когда Евгений изящным маневром уже уводил меня из пересечения с непонятной натовской траектории, солдатик, повернувшись, успел перехватить подол зачем-то распахнувшейся моей куртейки и заорал ужасное.

В том, что это было ужасное я не сомневался, это ужасное читалось в безумном зрачке вращаемого ненавистью левого глаза. И честно, на секунду я даже перепугался, ведь на поясе у него болталась кобура, — а ну как сунет туда лапищу, вытащит ствол и шмальнёт? Мог шмальнуть, такие случаи уже фиксировались прессой пару раз — это такой, подлый контингент, непонятно кого и от кого защищающий в Москве.

Впрочем, сейчас всё обошлось: брезгливо отдёрнув его пальцы со своей одежды, я отшатнулся, мимоходом заметив дёргавшееся в молчаливом хохоте лицо Евгения.

— Что же тут смешного?

Он замахал на меня вновь выглянувшей из-под оранжевой робы худой своей рукой, другой рукой промокнул невидимую слезинку смешливости и сказал:

— А знаете, что он кричал? Я по-словацки понимаю, это, право, смешно. Это примерно так перевести можно — «Русские свиньи, убирайтесь по домам, вам тут не рады». Ну и там ещё совсем уж нецензурно. Каков, а? Красавец.

Я, однако, не разделил этой радости, мне сценка показалось нелепой, дикой…

Сейчас, впрочем, всё тут, в гуляющей чужим праздником Большой Никитской, казалось, диким. Сама улица, с переплетениями хлещущих по ветру китайских фонарей и китайских же указателей, мешавшихся с кривоватыми русскоязычными, с лоснящимися светом витринами кафе-шантанов, лавочек и салонов, всё смотрелось странно — будто подмазали по углам густой тушью дешёвого нуара.

Что я тут, в общем-то, делаю, о чём разговариваю с этим нелепым буддистом, цепко утягивающим меня куда-то в ночь?

— Однако же, вы рассказывали про свою ненависть к людям… Крайне любопытно — откуда она у вас?

— Вы смеётесь? — я глянул на него, убедившись, что действительно — улыбается. Но улыбается как-то мягко, просительно, будто и правда заинтересовавшись. — Люди же отвратительны, а то вы сами не знаете… Семь якобы смертных грехов — фигня по сравнению с главным грехом, отвратительностью человеческой натуры.

Евгений слегка пожал плечами:

— И в чём эта отвратительность?

На душе немного погрустнело оттого, что приходится объяснять очевидное:

— Так во всём же. Вот смотрите, рождается кто-нибудь, и уже в нём сидит что-то хреновое, что потом даст знать о себе на полную. Чревоугодие или прелюбодеяние — это ладно, а ну если некрофилия какая-нибудь? Или просто человек съезжает тихо с катушек, и начинает прыгать по комнате, поедая собственные фекалии? По земле бродит девять миллиардов неадекватов, Евгений, и вы со своим буддизмом только даёте им веру в некую излечимость…

Я чувствовал, что слегка разошёлся по теме, и она меня правда увлекла: в голове щёлкнуло, дзинькнуло, и я на некоторое время забыл про то, что покалывало самого. До чего ж всё-таки приятно обличать с невидимой кафедры мнимой морали нечто абстрактное, прямо к тебе отношение не имеющее…

Большая Никитская, между тем, закончилась, и мы вынырнули на площадь, сдавленную с обеих сторон пышущими зеленью бульварами. В отсветах поднимающегося к небу щитового информера шумела, переливалась, перетекала туда-сюда голосящая толпа, и мне внезапно полегчало, сделалось свободнее, исчезла засевшая с утра досада на то, что всё вокруг неправильно.

И как бы подбадривая в улучшившимся моём настроении вроде бы подмигнул склонивший слегка бородатую свою голову Тимирязев, а Евгений, уловив момент, крутанул мою руку в сторону аллейных лавок. Я бухнулся на скамеечку и, глядя на то, как он священнодействует с 3D-автоматом, выпечатывая пару порций невкусного попкорна, совсем повеселел. Всё-таки забавный это буддист, хороший и симпатичный во всех смыслах человек.

Он присел, протягивая стаканчик с кормом. Мы похрустели недолго в ночном молчании, после чего Евгений вкрадчиво заговорил:

— Люблю я московские уголки и местечки… Не сегодня только, с этими толпами в дешёвых китайских масках, а вообще. Иногда вот я один брожу, посматриваю по сторонам, размышляю о всяком. Что касается придуманной вами наспех отвратительности греха — разрешите притчу?

И не успел я ещё согласиться, а он уже начал:

«На утренней прогулке к Будде обратился человек:

— Существует ли Бог?

На что тот, глянув ему в глаза, отвечал:

— Нет, Бога не существует вообще, никогда не было и никогда не будет. Выкинь всю эту чепуху из головы.

Чуть попозже в тот же день пришёл другой человек и спросил:

— Существует ли Бог?

Будда, опять глянув в глаза, ответил ему так:

— Существует, всегда был, всегда будет. Ищи и найдёшь.

Ананда, хранитель дхармы, слышавший и тот, и другой разговор, пришёл в замешательство, но не подал вида.

Наконец, вечером, когда Будда и Ананда отдыхали под деревом, наблюдая за утопающем в закатном багрянце солнцем, к ним обратился ещё один человек, также спросивший про бога.

Будда посмотрел на него и пригласил присесть напротив. Несколько минут они сидели, смотря друг другу в глаза, после чего человек поднялся и поблагодарил Будду со словами:

— Спасибо, я всё понял.

Тут уж Ананда не сдержался и спросил:

— Как же так, учитель? В один день приходят три разных человека с одним и тем же вопросом, и ты каждый раз говоришь по-разному. Объясни, в чём тут дело?

Будда улыбнулся и отвечал так:

— Всё очень просто. Первый человек глубоко верует в бога, и он искал подтверждение своей вере. Но я не хочу подтверждать ничью веру, поэтому сказал, что бога нет. Второй человек был атеистом, и он искал подтверждение своему неверию. Я не хотел подтверждать неверие так же, как и веру, поэтому сказал, чтобы он искал бога. Любые верования ошибочны, иная вещь — знания.

Подумав над этими словами, Ананда спросил:

— А что с третьим человеком? Ему ты не сказал вообще ни слова…

На что Будда отвечал:

— Третий — это искатель, его глаза пронизаны светом поиска. Он не ищет ответов, он хочет испытать нечто другое. Этот человек просто доверился мне, и я пригласил его сесть рядом. Он сел, и произошло нечто в его душе. Он всё понял».

Наступившую тишину вспугнул звук шваркнувшегося под ноги пластмассового стаканчика, рассыпавшего попкорн, и я ойкнул от неожиданности.

Евгений бархатно рассмеялся и как-то странно меня приобнял:

— Хорошая притча, правда? Она ведь о чём — о противоречивости нашей натуры. Вот в этой противоречивости и можно бы поискать то, что вы называете грехом. В раздвоенности сознания, когда мы ищем одно там, где точно прячется совершенно другое. Или говорим о том, о чём не думаем, подразумевая третье. А ведь куда как проще сесть рядом, помолчать и поблагодарить друг друга за эту прекрасную московскую ночь.

Пальцы Евгения опустились ниже по спине, приятным холодком проникли за брючный ремень, ощупывая тело, и меня вдруг ошпарила сладостно-тягучая волна. Повернув голову, я только и увидел его тянущиеся губы, на призыв которых ответить было просто невозможно…

Мы целовались, жадно щупая друг друга, казалось, не меньше вечности. И всё же какая-то невидимая сила в одну секунду разлепила нас, как бы давая передышку, намекая на то, что надо прерваться и подумать — а всё ли правильно сейчас происходит?

Евгений чуть отодвинулся, откинулся на сиденье скамейки, шумно вдохнул и, едва заметно грассируя, опять заговорил:

— Вот видите, дорогой мой, раскрыл я ведь эту отвратительность вашего тайного греха, ну признайтесь, — раскрыл же. Притом, оказывается, ни грамма отвратительного в ней нет, правда? Одно сплошное удовольствие, а не грех. Иллюзорность этого понятия, впрочем, становится ещё более комичной, если принять во внимание, что вы же на самом деле — никакой не человек. Простая болванка, начинённая в голове высокоорганизованным био-процессором, который управляет телом какого-то клонированного бедолаги. Вот это для меня пока тайна, конечно, — как болванку научили ощущать себя человеком, да и ещё так искусно, что она разглагольствует о грехе. Парадокс, м-да. Избавлю-ка я вас от этих тягостных размышлений, мой дорогой, хотя бы на сегодня, игра мне порядком наскучила…

И он протянул свою волшебную руку с чарующими пальцами к моей голове, крепко надавил куда-то в темечко, после чег…



Переходите в редактор и начните писать книгу прямо сейчас или загружайте готовую рукопись, чтобы опубликовать ее в нашем каталоге!