Продолжаем диалоги с книгоиздателями, начатые на площадке Bookscriptor и Snob.ru. В этот раз мы поговорили с куратором отдела литературы проекта Snob.ru, руководителем проекта «Ангедония» издательства АСТ и членом жюри премии Bookscriptor Ильей Данишевским об особенностях публикаций в Интернете, начинающих авторах и актуальном письме сегодня. 

– Илья, вот ты выпускал на «Снобе» в разделе актуальной литературы и Ханью Янагихару, и Владимира Шарова, и  Дмитрия Волчека, и Джонатана Фоера, и Галину Рымбу, и Эмму Клайн, и Маргариту Меклину – кажется, будто это огромный диапазон выбора. Расскажи, какая у тебя редакционная политика? Чем руководствуешься при отборе текстов?

– Желанием поместить хорошие тексты в новый для них контекст. Современная литература (та, что не выходит большими романами) существует в гетто, и основными ее читателями являются другие участники литературного сообщества. Это попытка разомкнуть гетто и показать широкой публике, как многообразно (что по понятным причинам игнорирует рынок) пишут сегодня на русском языке. Как и любой субъективный выбор – это вопрос реакции. Есть тексты, которые что-то дергают внутри, есть (при всей видимой складности) произведения, которые хочется закрыть, чтобы потратить время более увлекательно. Сегодня текст конкурирует не только с другим текстом, но в первую очередь с социальной сетью, ютубом, любым другим медиумом информации и эмоций: Янагихара способна собой отвлечь от Дудя, что-то другое проигрывает просто скролингу фейсбука.

– В таком случае нуждается ли литература в новых методах/способах воздействия, чтобы сохранить своего читателя, не дать ему уйти в мир визуального контента?

– Не вижу противоречий. Литература – вроде бы – постоянно осваивает эти методы, в том числе, визуальность. 

– Что такое сегодня – актуальное письмо?

– На мой взгляд – то, которое думает о контексте, об одновременном существовании нахлеста множества мировых контекстов, и что любой написанный текст так или иначе (осмысленно) отзывается на них. То есть это шире, чем все говорящее на актуальную  тему актуальным языком.

– Уже не первое десятилетие границы между жанрами рушатся, каким ты видишь будущее жанровой литературы?

– Таким же, как узкоспециальных блогов и медиа. Границы разрушаются не для объединения пространства, а наоборот – для создания все более узких гибридных кластеров, так что это и не разрушение напрямую, а превращение «жанра» в «облако тегов».

– Почему при отборе текстов на «Сноб» ты часто обращаешься к ЛГБТ-литературе (к примеру, «Лесбийский дневник» Лолиты Агамаловой), которой фактически нет в толстых литературных журналах)?

 Это в первую очередь проблема этих толстых литературных журналов, которые смотрят в прошлое, а не в окно. Есть голоса, которые очень долгое время запрещали. На мой взгляд, в силу этого подчас они являются более ценными, чем те, что и так несколько столетий делали мировую литературу (чаще всего ничего нового они не говорят). Но опять же я не уверен, что есть проблема площадок, которые игнорируют это, думаю большому числу этих голосов совершенно неинтересны быстроустаревающие форматы, и Интернета более чем достаточно.

– Тебе присылают много текстов начинающие авторы. В чем их ошибка? Чего не хватает им для того, чтобы состояться в профессии?

– Ну не так уж большое количество авторов мне пишет. С одной стороны, думаю, им оказывается абсолютно не близки векторы уже опубликованных текстов (это «не такие» тексты, как учили в школе и «не такие», как в поэтических пабликах), с другой – им не близок «Сноб» (или даже не существует в их информационном пузыре), и публиковаться хочется скорее на бумаге, чем в Интернете. Основная ошибка, на мой взгляд – отсутствие или размытие «голоса», попытка прицепить себя к тому или иному канону.

– А в чем различие публикаций на медиаплощадках/в толстых литературных журналах? 

– Очевидно, в аудитории, но не всем текстам (и их авторам) аудитория вообще важна, так что различие в контексте. Журнал предполагает (или хотя бы может) единое пространство, в границах номера рифмующее разные тексты. Но это только в идее – не помню, когда я читал журнал от начала до конца.

– Проще было зайти в Журнальный зал и прочитать ту или иную статью/найти публикацию. И вот недавно в сообществе все обсуждали его закрытие. Так что же произойдёт с толстожурнальной литературой, если он все же закроется?

– Скорее всего, все же не закроется. Но если все же да – некоторые журналы потеряют возможность, чтобы о них узнали новые читатели. Допустим, старые будут продолжать чтение на персональных сайтах (если до этого они делали это прицельно, а не просто проскальзывали обновления ЖЗ). Ну и станет труднее возгонять иллюзии, что литература – только в толстых журналах.

– Может ли начинающий автор не думать о мире сегодня и политике, заходя на область литературы?

– Он может вообще все, что угодно – не думать и даже сделать себе лоботомию, но я предпочту его текстам новый альбом Фэйса.

– То есть русская литература даже хуже, чем рэп?

– Что значит «даже»?

– Ок, хуже, чем рэп.

– Ну да, мертвое обычно хуже, чем живое. Я не могу сказать, что наша литература мертва, но мертвого в ней с избытком, а вот в рэпе происходит сильное перераспределение смыслов.

– Как ты считаешь, а русская литература слабее, чем западная? Или на Западе все также плохо?

Русской литературы меньше, а значит она покрывает меньше запросов. Русский язык, конечно, периферийный к мировому контексту, и все самое интересное происходит не в нем (что тоже усугубляет некроз и ощущение стагнации). В России продолжает существовать две культуры – официальная и неофициальная. Первая собою прячет от читателя вторую, поэтому большая часть самого интересного широко не прочитано (в том числе потому, что оно тяжело укладывается в издательские форматы).

– Хотелось бы поговорить о мате в современных произведениях, а также в твоих текстах. В чем его функция? (Как на днях написал мне один автор, «ничего же не изменится, если его убрать, литература должна быть «чистой»)

– Самая простая – достоверность, указание на реалии –  то есть точно такая же, как у всех других слов.

– А как ты относишься к тому, что в художественных текстах используются документальные истории/фигурируют реальные люди? Есть ли у автора право на память?

– Да, у автора (и не только автора) есть право на память, ее воспроизведение на любой скорости, любые формы искажения (естественные или умышленные) этой памяти. Так как у нас вообще мало, что есть, кроме памяти, так или иначе любая творческая штука – про подъем воды из колодца, бурление нефти или что-то подобное – из своей памяти, более ясно, менее, абсолютно прозрачно ли.

– Вообще интересно, а если использование случаев из жизни или выведение человека в качестве персонажа оскорбит или обидит его?

– Думаю, любой текст, любой шаг сегодня может подразумевать обиду чьих-то чувств, и, вероятно, каждый автор знает, ради чего его работа и какую цену он платит. Но литература, испугавшаяся собственной правды, – зачем она нужна?

– Веришь ли ты, что литературные премии, как премия Букскриптор, реально могут обратить внимание на неизвестных писателей?

– Нет. Сам премиальный процесс я считаю тоталитарным, потому что (пусть и не всегда сразу) любая премия начинает ощущать автора существующим для удовлетворения премии, а не наоборот. Сама идея выбрать «лучшее из» кажется устаревшей.

– Но тем не менее ты член жюри нашей премии. Какое у тебя ощущение от всех текстов, которые ты читал?

– Мне понравился только один текст настолько, что это перестало быть рабочим чтением. При этом премиальная история мне все же не нравится – какие-то конкретные люди на свой вкус что-то решают за тексты и косвенно влияют на их будущее (иногда), при этом про тексты это рассказывает только то, что они понравились этим конкретным людям.

– А ты определяешь для себя, герой нашего времени – кто он? 
–  Переставший верить в существование «героя нашего времени».


Беседовала Екатерина Писарева


Переходите в редактор и начните писать книгу прямо сейчас или загружайте готовую рукопись, чтобы опубликовать ее в нашем каталоге!