Сегодня мы публикуем фрагмент произведения «Пентаграмма» Дениса Гладкова, вошедшего в шорт-лист премии Bookscriptor в номинации «новая реальность». 

Денис Гладков родился в 2002 году в Москве.

Учится в школе, планирует стать лингвистом. В пятом классе начал увлекаться литературой и историей. Посещает Школу Юного Писателя на Воздвиженке. Любимые русские авторы – Н.В. Гоголь и Ф.М. Достоевский.

Угол второй (правый нижний, символизирует идею, дух или храм)

История большого человека

Дешёвый кофе жёг язык, не доставляя удовольствия. Талантливый молодой человек, Семён Ефимович Мастыкин, сегодня готовился к вступлению в должность. Переезд из родного города, поиск жилья, собеседование, – всё это осталось позади, однако с лица юноши не сходило выражение усталости. Время было уже собираться, но мелкие заботы окончательно его вымотали, да и лёг он в третьем часу, а оттого нехотя глотал третью кружку кофе. А как только прозвучал писк наручных часов, побуждающий выходить, выбежал из дома.

Погода стояла поистине осенняя.

Моросил дождь. Холодный ветер бил в лицо, морозил щёки, из носа шёл пар.

Но, несмотря на такое буйство природы, на губах Семёна то и дело мелькала улыбка. Тревога уже исчезла, и на её место пришло сладостное осознание того, что жизнь он проведёт, не просиживая штаны в офисе, а помогая детям. Это радовало и снимало утомление.

И вот перед ним предстало место работы. Большая, серая и непримечательная на вид психиатрическая больница, с огороженными дорожками для уютных прогулок по территории. Несмотря на то, что в этот храм безумия идут обычно с понуренной головой, шагал Семён бойко и с весёлой ухмылкой.

Ибо пойти на столь ответственную должность слабовольным не под силу. Эта мысль придавала уверенности, и с таким настроем Мастыкин зашёл в больницу. Раздевшись и переобувшись, Семён миновал коридор и постучался в кабинет директора.

Директор, Екатерина Васильевна Дрозд, в позе вальяжной и с выражением блаженства на лице пила чай. И был напиток совсем не горьким и не цвета болотной тины, а добротный, бодрящий, что ласково щекотал  гортань. Словом, начало дня проходило приятно, директор была в приятном расположении духа, и беседа с нею прошла быстро и без каких-либо проблем.

Но хватит разговоров о чае, чудесности праздной жизни и прочих прелестях, коими нас кормят молодые авторы! Давайте перенесёмся на рабочее место нашего героя.

А было оно прозаично донельзя: стол, стул, письменная дребедень офисного рабочего и проч., в общем, всё карикатурно дёшево. В такой обстановке и принялся работать Семён. А тихо и пусто-то как было! Хоть Богу молись, все сокровенные уголки души открывай, никто не помешает!

Но как только пальцы застучали по клавишам, и наткнулся наш герой на длинный и по-деловому сухой отчёт, в его голову закралось подозрение: что-то неладно, раз такое запустение вокруг. Бодро улыбнувшись, он отправился в коридор, посмотреть, где все. Тут из-за угла вынырнул маленький, плюгавый человечек с подносом в руке, налетел на Мастыкина и пролил чай на обоих. А оттого Семён сменил дворянскую гордость на житейское недоумение и стал напоминать мокрого ощипанного петуха. Плюгавый паренёк чуть полежал, отправив при этом в лужу плевок и пару ругательств, и поднялся. Он взглянул на Семёна и надменным, высокомерным тоном спросил:

– Не видишь, куда прёшь? Для вас, олухов, глаза нам природа дала! – и сказал он это так, будто он не с врачом, а с забитым стажёром, а оттого Семён решил прояснить ситуацию:

– Вообще-то, это вы на меня налетели, я лишь стоял и здесь не при чём, – сказал он тихим, размеренным голосом.

– А я, между прочим, видел, что это ты на меня налетел! Ты тут хаживаешь, как петух по курятнику, и даже на дорогу не смотришь!

– Да ч-что вы себе позволяете? – возмутился Семён. – Мы в приличном обществе или на базаре каком?

– Да знаю я ваше приличное общество! Нянька-курильщица и сторож-хам! Ну ладно, пошёл я, а то мне ещё полы драить.

И сказал он это так нагло, что Семён стоял в оторопи, пока его не выдернул из оцепенения главврач, который повёл Семёна в кабинет. Семён собрался было поведать о происшествии, но не успел. Врач проговорил:

– Передайте Андрею Николаевичу, что если это повторится, нам придётся принять меры. И добавьте, это в последний раз!

Мастыкина очень задело поведение фельдшера Андрея и он спросил:

– Так он не впервые так себя ведёт?

– Да, он у нас довольно проблемный сотрудник и мы на него пытаемся повлиять, но всё равно некоторые неприятности сохраняются.

– Но почему вы его не уволите?

– Так кто его, Семён Ефимович, уволит-то? – спросил главврач, печально и не без оттенка понимания в голосе. – Он единственный, кто согласился разнимать детей за такую зарплату. И если мы его уволим, то следить за всем этим табором придётся врачам.

– Но ведь это возмутительно! Такие сотрудники позорят нашу больницу! У нас как будто не детей лечат, а свиней на убой ведут!

– Не время сейчас. Если вы имеете кандидата получше, то милости просим. Это раньше такие люди были достойными, а сейчас ни фельдшера, ни менеджера среднего звена, ни лаборанта честного и трудолюбивого не встретишь.

– Но... – и тут Семён был прерван поднятой в жесте «стоп» рукой главврача.

– Прошу, ни слова больше, – сказал тот тоном, которому перечить было не принято. – Мы сделаем ему выговор, но дальше дело не пойдёт, – проговорил он таким твёрдым голосом, что Семён поник головой и вышел из кабинета.

Мысли его не слушались, витали, как им хочется, и никак не хотели выстраиваться в единую логическую цепочку. Сетования на то, как его первый день на работе смог превратиться в такую клоунаду, мешались с воспоминаниями о школьных годах, когда все дни были похожи на ералаш, и притом он успевал думать о том, какой чай на него пролили. С таким беспорядком в голове Семён прошёл до ординаторской, где сел и стал проверять журнал поведения больных.

Но не мог его увлечь даже самый интересный случай из этого журнала, ибо терзала его неутолимая и пылкая жажда справедливости. Всё его существо налилось праведным гневом, и он хоть сейчас готов был творить добро и глупости от чистого сердца.

Так и прошёл рабочий день. Он наполнился постоянными жалобами медсестёр на плохое поведение детей, скучной канцелярской волокитой и приставаниями больного, который то и дело норовил спросить о выписке, хотя Семён даже не был его лечащим врачом. Но, несмотря на это, в молодом докторе не потухло желание разобраться с этим происшествием. И вот в перерыве он лично решил пригласить обидчика на встречу с директором.

Со сталью в уверенном взгляде и гордо приосанившись, он пошёл к классу, где работал этот Андрей. Там было шумно, дети хвастались силой, поднимая друг друга, а на стуле сидела нянечка, которая что-то писала в журнал. Семён приблизился к ней и с выражением вежливым, но строгим, спросил:

– А где Андрей Николаевич?

– Да кто его знает? – переспросила женщина. – Наверное, где-то пиво пьёт. Он всегда приходит подвыпивший, это уже вошло у него в привычку.

– А вы не знаете, где он?

– А мне-то что? Может, у чёрного входа, я разве знаю? Главное, что б день не принёс проблем, а ночь принесла успокоение, а остальное – глупости, глупости...

– Я это просто так оставить не могу, – вдруг с неведомой ему самому доселе твёрдостью сказал Семён. – Сегодня же я поведу его к директору и там мы посмотрим, кто из нас петух в курятнике! – и с этими словами он встал и с важным видом пошёл к выходу, сопровождаемый только бухтением старой сиделки, которая причитала: «Глупости, глупости…»

И вот в таком боевом расположении наш великан духа приблизился к чёрному ходу. Там он увидел одиноко посасывающего пиво Андрейку, который в сравнении с ним казался молоденькой, гибкой берёзкой перед столетним дубом. Но в его глазах блистала такая шакалья дерзость, что можно было подумать: он царствует над миром и ему позволено всё.

Так встретились эти поистине разные люди, и наступило неловкое молчание, которое ознаменовало всю серьёзность происходящего. Оно продлилось достаточно, чтобы Андрей взглянул на Семёна с молчаливым вопросом. Семён вдохнул полной грудью и начал:

– А у вас разрешение на распитие алкоголя есть? – спросил он с некой властной угрозой.

– Так ведь у нас наша Надька курит? Курит! А я пиво пью, и всё так устроено и все счастливы.

– Но я так оставить этого не могу! – сказал Семён ещё серьёзнее. – Вы хотя бы понимаете, что с вас берут пример дети? И что…

– Ну что ты привязался, а? – спросил грубо и злобно Андрей. – Видишь, я отдыхаю, меня никто не трогает, потому как знают, что порой я даю себе расслабиться, вот и всё! Будь проще, живи в гармонии и баста!

– Я этого не оставлю! – ответил Семён. – Теперь я вас приглашаю к директору! Там мы рассудим, кто из нас прав!

В глазах Андрея блеснуло раздражение и смешалось со злобой, но он, допив пиво и швырнув бутылку в мусорку, повиновался и пошёл за Семёном. Тот в предвкушении заслуженной кары, что настигнет невежу, возликовал и разулыбался. И вот с таким настроением он взялся за ручку двери директорского кабинета, но та не поддалась. Мастыкин ещё раз дёрнул, но дверь была заперта.

С выражением вопроса на лице Семён подошёл к нянечке и спросил у неё, где директор. Та, с видом, с которым учитель объясняет особо глупому ученику непонятую тему, ответила, что директора вызвали на совещание, и та прибудет только завтра. И она пробормотала заученные вежливые фразы о том, куда поехала директор, зачем и проч., и проч..

Радостные мысли так и кипели в голове Семёна. Одни сулили завтрашнюю победу, другие насмехались над Андреем, а третьи были обычными глупыми мыслями: догадками, как именно всё произойдёт, не стоит ли купить по такому поводу вина и проч., и проч. Но тут он остановился.

Мастыкин задумался, как именно докажет, что он невиновен, и вдруг припомнил нянечек, стоявших рядом с местом происшествия. А особенно ему бросилась в глаза молодая помощница воспитателя, похожая на старательную институтку, которой не хватит наглости отказать свидетельствовать за него. Мастыкин сделал разворот кругом и отправился на поиски свидетельницы.

Девушка наблюдала за классом с мальчиками. Добавив в голос серьёзности и нотки суровости, Семён стал слегка давить на относительно юную особу своим видом и голосом. Та смотрела на него смущённо и грустно, как смотрят все новички, когда их отрывают от работы, но, уловив суть, улыбнулась и согласилась дать свидетельства в его пользу.

На следующее утро, лишь только на улицах зазвучали шаги идущих на работу, Семён выбежал из квартиры и припустил по улице: многие поражённо оглядывались и думали, как так можно спешить на службу. И даже поездка в утреннем метро, что лишает душевных сил даже сильных духом людей, пролетела для него быстро, будто его нёс резвый летний ветерок по голой степи.

Уже через сорок минут он покинул метро и молнией просвистел к больнице. Но всё же здравый смысл взял своё и перед входом Семён остановился. Отдышавшись и приведя себя в порядок, он с достоинством прошёл коридор и оказался у двери директора. Ещё раз продумав свой план, он постучался и вошёл в кабинет.

Но тут он увидел, что директор и Андрейка сидели за большим письменным столом и непринуждённо болтали. Директор была неприемлемо для такого утра весела, в глазах расслабленность, а сама смеялась над кроссвордной эрудицией Андрейки. Семён понял, что либо они уже друзья, либо директор пьяна, и что хуже — не успел решить, ибо директор бросила на него мимолётный взгляд и, не меняя выражения лица, сказала:

– Приветствую вас, Семён Ефимович, проходите, – Мастыкин немного замялся, но всё же присел на краешек кресла. – Я услышала вашу печальную историю. И я хочу вам сказать, что я могу дать вам второй шанс, если только…

– Нет, я уверен, что я могу всё объяснить! – в Семёне заиграла гордость и он решил отстаивать свою точку зрения. – Я не виновен, и я могу…

– Прошу, не перебивайте меня. Я говорю, что мы вас простим, если вы публично попросите прощения у Андрея и, возможно…

– Нет! – сказал Мастыкин, – если вы дадите мне шанс, то…

– Мы и так вам его даём, в противном случае нам придётся вас уволить.

Семёна поглотила ярость. Он сжал кулаки и выкрикнул:

– Пошла к чёрту, старая ослица! Чтоб вас и вашу семью чёрт побрал! – и вышел из кабинета.

Жажда справедливости мучила его. Семён склонил голову и тихо проклял злодейку судьбу. И жестока, и бесчестна оказалась она. Но никто не внимал его обиде, и только тишина было его слушателем. Медленно, как будто он  прошёл без передышки несколько миль и сил больше не осталось, он побрёл на своё место собирать вещи.

И как только он вышел на улицу, то сразу почувствовал жгучую ненависть, что отяжеляла его сердце. Нелегко было идти и думать, что снова придётся искать работу, рассказывать всё это маме с папой, но ещё тяжелее было, что теперь разрушалась его мечта, и, возможно, этот эпизод оставит глубокий след в его жизни, и ему придётся принять это.

И вот Мастыкин пришёл домой. Всё было тихо и спокойно в его коммунальной квартире, и он мог предаться горю. Даже дипломы о его победах на бесчисленных олимпиадах, конкурсах и т. д. не грели душу.

– И какой прок от этих бумажек, если доброго имени они не вернут, – думал он.

Его собственные стихи, что развеивали скуку на переменах, маленькие рассказики, что писались в порывах творческой страсти, всё казалось теперь пустым и незначительным. Да и сама комнатка, маленькая, пыльная, пропахшая мазями и кислыми щами, будто давила на него и сковывала его переживания.

Но вскоре душевные метания стали утихать. Все его идеи, мысли, стремления, всё, что служило топливом для бурных чувств, всё перестало волновать его. Он унял в себе всю бурлившую доселе ненависть и только горевал о потерянном месте. Но внутри ещё полыхало некое пламя и, как многие, он решил залить его алкоголем. А посему взял пальто и двинулся в ближайший бар.

Место, куда он пришёл, было странное. Пузатые пустые баллоны из-под неизвестно чего, мелкий сор на полу, незыблемый запах деревенского сарая. И если говорить о людях, в баре сидевших, то сразу припомнится меткое слово «шваль».

Семён присел за барную стойку и заказал пиво и чипсы. Бармен с необыкновенной ловкостью подал этот корм пролетариата Семёну, и тот сделал глоток. Пиво горчило, отдавало застоявшейся водой, а чипсы так вообще напоминали рыбью требуху. Но несмотря на гадкий вкус, в голове Мастыкина заиграли шаловливые мысли, что начали вытаскивать его из пучины уныния. Вот уже появилась улыбка, он заказал, было, ещё бокальчик, но услышал трезвон телефона и осёкся.

Это писала мать, они не общались уже с сентября, а посему сообщение вырвало его из начинавшегося веселья. Мама болела гастритом, который периодически обострялся. И был он словно мифический зверь, ибо делал это внезапно и мощно, о чём и гласило письмо. И оттого наш герой, скомкав в спешке купюры, расплатился за первый бокал и метнулся к выходу.

Моросил дождь, будто кто-то просеивал через сито крупу. Семёна обдало мокрым холодом, который окончательно вернул его в наш осенний мир, и он припустил со всех ног.

Мать вытянулась на кровати и пустыми глазами смотрела в потолок. Рядом сидела соседка, которая, как выяснилось, и набирала эсэмэску Семёну, и громко причитала о пенсии, слабости в теле и других спутниках старости. Но как только вошёл Мастыкин, соседка пробудилась от своих мыслей и радостно сказала:

– Наконец-то! Твоя мама уж думала, не случилось ли чего! – она всплеснула руками и начала вставать. – Ну ладно, пора мне, а то я засиделась, а дома уж внуки ждут.

Соседка, попрощавшись, вышла из комнаты, мать и сын остались наедине. И пусть сегодняшний день совсем выбил из колеи Семёна, но в нём нашлись силы для искренней улыбки, от которой тепло пробегает от сердца к сердцу. Он взял руки мамы в свои и принялся расспрашивать о делах и здоровье.

Душевный разговор длился долго. Семён принял на себя роль сиделки и всячески заботился о маме, подавал чай, веселил, ворошил не одну тему… Но вот, поддавшись порыву ностальгии, мама взялась вспоминать те времена, когда они ещё не уехали из родной деревни.

– Я помню, как ты у нас сочинял стихи и песни. Вся деревня заслушивалась! Никогда не забуду, как ты мне сказал, что хочешь врачевать души и даже спел мне песенку. Как же её там? А вот, – мама его пропела первый куплет.

И от этого куплета Семён вспомнил детство. То время, когда руки мамы были молоды, сильны и пахли травой и хлебом, а не кремами и лекарствами. Он вспомнил родное село, где сочинил эту песню, старую иву, что сонно склоняла крону к реке и давала тень и прохладу. Вспомнил, как дремал под ней и видел глубокие яркие сны, в которых как-то раз и придумал песню. И после пробуждения она магическим образом не забылась.

Слова будто сами лились и цеплялись друг за друга, образуя песню, и вот он уже бежит по дороге к дому, где с лихим и приподнятым настроением записывает её. Она была нежной, проникновенной, и не верилось, что в маленьком ребёнке может поместиться столь много прекрасных чувств.

Она восхваляла человеколюбие, и будто молитву он стал повторять её в самые тяжёлые моменты жизни, и хранил её в своём сердце.

Тогда он понял, что любит всё живое и особенно детей. Он взвалил на себя святой долг помогать убогим и страждущим. И пусть с самого начала лишь препятствия сопровождали его, но он одолевал их, будто отрубал головы ненасытной гидре. Он подчинил себя режиму и смог побороть хворь и стать добрым великаном. Смог выбраться из тихого захолустья и поступить в престижный университет. И вот теперь он предстал перед новой гидрой.

Да что там гидрой, так, маленьким шакалом, что посмел оскалить пасть. И тут новое чувство охватило Семёна. На щеках проступил румянец, ослабевшее тело налилось новыми силами, он выпрямился, а потухшие и полные доселе печали глаза вспыхнули. И в порыве страсти жить он не заметил, как мама уже перестала вспоминать прошлое и спросила:

– А как у тебя на работе дела, сынок? Не возникло трудностей?

– Нет, мама, – лишь ответил Семён, – всё отлично.

Долго ещё говорил он с матерью, и разговор был самым приятным событием, которое произошло с ним за последний месяц. Под вечер, утомлённый физически, но воодушевлённый морально, Семён прибежал домой и во что бы то ни стало решил завтра достучаться до директора.

Утром, когда заря ещё не тронула лучами землю, он рванул в больницу. Метро, улицу, ничего не замечал Семён, ибо был полностью поглощён своими мыслями. В момент он пролетел путь до больницы, и вот уже стоял перед дверями директора и готовился бежать за нянечкой. Директор пришла рано и ещё толком не началась суета в коридорах, а оттого времени Семёну досталось много. Наконец, он открыл дверь и с порога начал:

– Приветствую вас, Екатерина Васильевна! – сказал бойко и уверенно.

– А это вы, Семён Ефимович. Я, право слово, не ожидала вас увидеть.

– Да, но я пришёл с неоспоримыми доказательствами своей невиновности и готов их представить!

– А вы ничего не хотите к ним добавить?

И тут Семён призадумался. В самом деле, будто назревало в его памяти то, что следовало бы присовокупить к этим доказательствам, но ничего он не мог сформулировать до конца. Директор подошла и стала проедать его взглядом. Семён лишь неловко улыбнулся и пожал плечами, будто юморист в сценке. Вдруг глаза женщины наполнились обидой, и она громко сказала:

– Старая ослица, чью семью чёрт побрал, вас слушать не желает! – проговорила и захлопнула дверь.

– Но Екатерина Васильевна, – проговорил Семён в стену и понурил голову.

Он проиграл. Теперь его вышвырнут из больницы и на трудовую книжку падёт неизгладимый след хамства и недисциплинированности. Он глубоко печально вздохнул и поглядел вдаль. Но некому было ответить на этот вздох, некому поймать и понять взгляд, и Мастыкин пошёл домой.

Ноги сами несли его в бар, где на этот раз он хотел утопиться в сладком забытье. Будто раб, тащащий камень, Семён, согнувшись под тяжестью вины, шёл по улице. Не было больше молодецкой, гордой осанки, не горела искра стремления жить в потухших глазах.

– А я ведь не виноват! – твердил он сам себе, и только этим был утешаем.

Но как только он переступил порог бара, доселе понурая голова поднялась, и что-то блеснуло в его взоре. Он выпрямился и, сжав кулак, пошёл в больницу. Там уже вовсю кипела работа. Нянечки давно разбудили детей и вели их на завтрак, врачи заняли рабочие места, а директор приступила к ежедневной рутине.

И тут Семён зашёл в её кабинет. Екатерина Васильевна была явно не рада встрече, но, увидев такую блаженную кротость в глазах Семёна, какая присуща только смиренным агнцам, решила дать ему шанс. Семён стал говорить извинения, которые лились из его рта тихим ручейком и ласкали слух.

Мастыкин добавил, что готов принести извинения перед Андреем, но был оборван директором. На лице её сверкала улыбка, и она решила послушать версию Семёна о произошедшем.

Он быстро привёл нянечку, и та рассказал всё, что знала. Екатерина Васильевна только покачала головой и решила, что простого выговора и уединённого извинения будет достаточно, и сейчас Семён мог идти на рабочее место.

Когда Семён шёл в ординаторскую, будто в честь его победы в голове звучала его детская песня, воодушевляя жить.


Переходите в редактор и начните писать книгу прямо сейчас или загружайте готовую рукопись, чтобы опубликовать ее в нашем каталоге!