Сегодня мы публикуем рассказ из сборника Данилы Трофимова, вошедшего в лонг-лист литературной премии Bookscriptor в номинации «Young Adult».

Данила Трофимов – писатель и музыкант.

Родился в Москве в 1993 году. Учился в Литературном институте на семинаре прозы Сергея Есина. В настоящий момент работает специальным корреспондентом в аналитическом отраслевом издании. Первая повесть «Спасибо, что вы были» была опубликована в журнале «Юность» (№1–3 за 2017 год).

Пастухи

           Я стал пастухом на один день. Отец соседки вынес мне из сарая кнут с красной рукояткой и белым телом. Я взвалил кнут на плечо и пошёл. Волочил его по бугристой земле и всё думал, что его длинная часть («тело» — как называл её отец соседки) — это специально закрученная плетёнка из девичьих кос. «Сколько, интересно, времени такое количество волосья выращивают?.. Растили-растили ведь их, а потом взяли и отрезали!» — думал я.

            Я шел по изрытым копытами низинам зелёных холмов к месту, откуда начинали гнать стадо. Трава на холмах не была ещё изъедена летним солнцем, она только-только поднималась, напитанная влагой, сочно-зелёная. Коров пригоняли по земляному мосту со всей деревни к подножию холма. На холме тянулась далеко посадка берез, пряча за собой бесконечное рязанское поле, готовое к засеву пшеницы, но ещё пока пустое, тёмно-бурого цвета. Чуть светлее выглядели глиняные подъёмы холмов, едва на подъёмах виднелись островки зелени, вздутой и нелепой.

            Стадо, размером в пятьдесят голов, гнал один настоящий пастух, Елисей. С ним увязались мы: трое детей — я и две девки лет пятнадцати, одна деревенская, другая – тамбовско-московская, гостившая у бабки с дедом через два дома от меня. Елисей тоже был молодой, двадцати трех годов, деревенский. Он стоял, ожидая погона, очень важный, в высоких резиновых сапогах, спортивных штанах и куртке, под которой грел ворсистый свитер, в бескозырке, с травинкой в уголке рта. Девки натурально тащились от него, но тогда я этого не очень понимал: «Чего на него лупятся? Совсем дуры, что ли…»

            — Все собрались? — важно спросил Елисей и, не дожидаясь ответа, ударил кнутом землю. — Пошла!

            Мы с тамбовско-московской девочкой Таней шли первыми, подгоняли скот. Всё это скопище коров шло по подъёмам холмов достаточно стройно. Ради интереса я один раз ударил кнутом землю, как Елисей шарахнул, и коровы зашевелились быстрее.

            Позади нас с Таней шли Елисей и деревенская девочка, тоже Таня. Они улыбались друг другу, а Таня ещё всё время поправляла волосы назад. По правую сторону от нас косились дачные дома, одним из них косился и мой дом. На таком расстоянии он казался маленьким. Люди, копошившиеся в яблоневых садах и огородах, делались игрушечными.

            — Таня-а-у! — доносилось издалека, со стороны наших домов. — Танё-о-о!

            — А?! — весело отозвалась Танька деревенская.

            — Вы там кто есть-то? Не вижу! — с домов шло.

            — Я, Танька, Димка, Еська, ну!

            — Приду!

            К нам прибежала ещё Ленка белобрысая, её отец меня кнутом и обеспечил. Вообще я считал себя лучшим её другом. Каждое утро, как просыпался я, вскакивал, выбегал на терраску, хватал заготовленную с вечера ветку, выходил за калитку и шёл к Ленкиному дому, стуча этой самой веткой по забору. Иду, кричу: «Ленок! Лено-ок!» Тогда обыкновенно в доме окно открывалось, и Ленкина бабка на меня кричала: «Не буди девку, спит ещё! Иди!» Но я не слушался. Стучал веткой по забору и вопил своё «Ленок!» Потом Ленка все же пробуждалась, отправляла меня будить Таньку в соседний дом. Я шёл, но там уж без скандалов и возмущения всё проходило.

Обманула меня Ленка, короче, тогда. Вечером прикидывалась больной, говорила не пойдет никуда, заболела, а тут в последний момент — на, припёрлась.

— Ну чего, Есь? Можно мне с вами? — спросила Ленка, блестя на солнце копной русых волос.

— Чего нет, можно.

Теперь уж один я шёл впереди, а все остальные подальше. Я замахивался кнутом на колючки репейников. Иногда получилось сшибать их макушки, и те валились безразлично, как будто они и не были частью репейника.

А коровы гадили всю дорогу. «Осторожно, на мины не напоритесь», — говорил Елисей. Я всё представлял, а что если и вправду это не просто дерьмо коровье, а мина — ещё и какая-нибудь кислотная. Вот воткнешь в неё, свежую, ботинок, и его как разъест за три секунды. Я осторожно волочил свой кнут по буграм; он плёлся за мной, извиваясь, как белёсая змея.

Место, где стадо останавливается на водопой, называлось Красный овраг. У подножья оврага текла речка, мелкая, но резвая довольно. «Овраг как овраг, красного в нём ничего не было. Почему так называется, не могу никак понять», — бубнил я себе под нос. Девки рассказали, что есть ещё зеленый, жёлтый и мраморный овраги. Все они один за другим располагались вниз по реке. Но чего они так назывались, мне никто не хотел говорить.

— Вот Мраморный —знаю! — голосила деревенская Танька. — Потому что там родник, чистый-чистый, из-под плиты мраморной бьёт. Если Еська разрешит, до него погоним стадо.

— Посмотрим, — хмурился на коров Елисей, закусывая новую травинку.

Мы вброд перешли речку, взобрались на холм и разлеглись полукругом, чтобы лучше глядеть на скотом. У меня в куртке были конфеты, я предложил:

— Будете барбариски?

Меня как будто и не слышали. Деревенская Таня приставала к Елисею: «Пойдёшь, пойдёшь в Дашки в пятницу?» Елисей жевал травинку, водил по земле кнутом, смотрел долго на Ленку и отвечал:

— Как пойдет, может в баню пойду лучше. Или на «стройке» буду.

Солнце начинало припекать. Посвистывал ветер и стрекотала трава.

— Есь, — спросила Ленка, — а коровы не уйдут?

— Не, сейчас они пить хотят. Через пару часов, может, погоним их вниз.

            — Вниз? – переспросил я.

            — По реке. К водохранилищу.

            «А низ у реки — это вправо или влево?» — стесняясь своего вопроса, пытался я сам сообразить.

            Потом Елисей достал сигареты «Пегас» из своей спортивки, закурил. Рядом с ним сидела деревенская Танька, она смеялась дурой безостановочно, тоже сигареты достала. У неё стрельнула Ленка, а Танька московская отказалась. Потому что спорт у неё. Она занималась легкой атлетикой, соревнования выигрывала, мостики делала, на шпагаты садилась, ей не до сигарет совсем было.

            — А мне можно? — спросил я.

            — Ага, запалят тебя, а потом нам — пистон! — заверещала Ленка.

            Елисей, улыбнувшись, протянул мне сигарету:

            — На!

            Я взял, он кинул рядом со мной спички. Перед Москвой спортивной стыдно мне было чуть-чуть, но уж больно хотелось попробовать. Укоряюще глядела Танька:

            — Не надо, Дим.

            Но сигарета была уж в зубах моих. Я чиркнул спичкой, надул дымом щеки.

            — Ты че делаешь, балда! – засмеялась Танька-деревня.

            Ленка тоже смеялась, Елисей продолжал улыбаться. Москва проявляла равнодушие.

            — Смотри, — начал Елисей серьёзно. — Тут взатяг надо. Ты берёшь сигарету, говоришь: «А-а-а-а-аптека». Вот на «а-а-а-а» долго вдыхаешь. Давай, пацан.

            Я попробовал, но только начал вдыхать первую «а», как закашлялся. Голову повело, закружило, но это мне и понравилось. Ради этого кружения я выкурил всю сигарету. Горло жгло. Я заел непривычный привкус сигареты конфетой.

            Коровы двигались медленно, вертели хвостами и редко поднимали головы.

            — Динь, а хочешь до Попова леса сходить? — спросила Таня московская.

            Лес был дремучий и страшный. Ленка мне рассказывала, что там жил поп, у него там церковь стояла, а потом он повесился, там же дух его до сих пор ходит, воет. Мне очень было интересно, вдруг увидим его чёрную тень, так что я сразу подскочил:

            — Пойдем!

            — И Таньку возьмем. Да, Танька? — спросила московская.

            — Гулям не будем мешать! — засмеялась в ответ деревня.

            «И где у нас тут гули… Чего они обзываются?» — но понимал я, сшибая кнутом, пока шли к лесу, всё подряд.

            — Ребят, а когда поедете домой обратно, меня не возьмёте в Москву? — спросила местная Танька.

            Я пожал плечами. Танька Москва-Тамбов — тоже, и молчит. Бог знает, я не против, у нас квартира хоть и трёхкомнатная, а людно: в каждой комнате по два жильца станется, если Таньку привезём.

            — Немного поживу, мне город посмотреть. Может, работать устроюсь. Ем я мало. Если что, свой мешок картошки возьму.

            Я пожал плечами, а она рассмеялась громко, неестественно-болезненно. Конечно, у ней дома сейчас совсем грустно: две сестры и мать в однушке поселковой четырёхэтажки вместе с ней помещаются. Отец её повесился в их деревенском доме на чердаке. Он был музыкант, записал альбом, отпечатал тираж на кассетах. Помню, на обложке были желтые розы, а название – что-то про купола. Я даже слушал у себя в деревне на магнитофоне и радовался, какие песни хорошие написал Танькин отец, и как хорошо поёт тетя Вика, её мать. С долгами отец не смог расплатиться. Так и повесился.

            — Я спрошу у мамы, Тань, — сказал я.

            Вдруг недалеко в траве я заметил здоровый, мелового цвета камень. «Откуда он тут?», — подумал я. Начал пальцами показывать в ту сторону девкам. Подошли мы, а оказалось – гриб. Рядом ещё два таких же здоровых было.

            — Ядовитые? — спросил я.

            — Да какой! — отрезала деревенская Танька. — Бери домой, бабка ужарит.

            Я сорвал два, ещё один оставил. Пускай плодит вокруг себя таких же.

            До Попова леса решили не идти, вернулись на пастбище.

            — Гули-гули-гули! — хохотала Танька, глядя хитро на Елисея с Ленкой.

            В обед мы под теньком ели бутерброды и варёные яйца. С московской Танькой бегали наперегонки до Мраморного оврага, набрали там бадью воды из родника. Проигравший, то есть я, пёр бадью до пастбища. Елисей делился со мной «Пегасом», от него всё так же кружилась голова и вкусно пахли табаком пальцы. Работа пастуха казалась спокойной, потому что сами коровы были ленивы и спокойны, почти не сходили со своих мест и тупо жевали траву. Пару раз я для виду брал кнут и шарахал им по длинным полевым сорнякам-колючкам.

            К вечеру, когда заоранжевело небо, мы погнали скот обратно, и, проходя мимо дома, я решил закончить службу пастухом досрочно. Елисей пожал мне руку, улыбнулся. Таня деревенская сказала «покедова» и рассмеялась. Лена пошла дальше с ними. А Таня московская пошла со мной. Я спросил у неё:

            — Чего Ленка осталась?

            — У неё особый интерес.

            — Какой?

            — Потом поймешь.

            Я достал барбариски и поделился с Таней. Я съел конфету, чтоб не пахло от меня сигаретами, и вошёл в дом. Бабке вручил торжественно два громадных гриба, она порадовалась и навалила мне целую тарелку макарон, в придачу положила две сосиски. Я залил всё это дело кетчупом, начал есть, слушая телевизор, который вещал из соседней комнаты «Поле чудес». Мне понравилось быть пастухом.


Переходите в редактор и начните писать книгу прямо сейчас или загружайте готовую рукопись, чтобы опубликовать ее в нашем каталоге!